Стих открылась бездна звезд полна

автор: admin дата: 15th July, 2009 раздел: Советская поэзия

Адольф Урбан

«Открылась бездна, звёзд полна…»

Цитируется по: Кибернетический Пегас: Стихи/Сост. Л. Куклин; Вступ. ст. А. Урбана; Рис. и оформл. Н. Котляревского. – Л.: Дет. лит., 1989. – 255 с., ил.

Наука, техника, фантастика в поэзии — тема необычная, увлекательная и неизведанная. Не то чтобы, собрав вместе стихи о науке и технике, мы открываем что-то абсолютно новое. Многое мы читали, помним, знаем. Но знаем в ряду других стихотворений.

Если же выстроить их в один ряд, перед нами с необычайной яркостью и поразительной глубиной откроется заповедная зона отношений человеке и мира. Не того привычного мира деревьев, трав, животных, а мира таинственного, пребывающего в постоянном становлении, манящего своей новизной. Это мир изобретений, машин, прогнозов, надежд на преображение человеческого бытия и одновременно — опасений за его судьбу.

Вчитайтесь в «Вечернее размышление…» М. Ломоносова:

Открылась бездна, звёзд полна
Звёздам числа нет, бездне дна.

А дальше:

Уста премудрых нам гласят:
Там разных множество светов,
Несчётны солнца там горят,
Народы там и круг веков…

Это современная поэту картина мироздания, которая не противоречит и сегодняшним научным представлениям и гипотезам, — о множество миров, об их обитаемости. И даже глубже — «не льдисты ль… огнь моря?» о холодных, разреженных, «льдистых» межзвёздных пространствах.

У Ломоносова есть стихи «о пользе стекла» — в то время приходилось доказывать и такое. Об освоении новых географических районов Сибири, о добыче полезных ископаемых Урала — «драгой металл из гор».

Дело тут не в том, что знал или чего не знал Ломоносов, — знал он для своего времени очень много, — а в том восторге постижения мира, творчества, первооткрытия:

Дерзайте ныне ободренны
Раченьем вашим показать,
Что может собственных Платонов
И быстрых разумом Невтонов
Российская земля рождать.

Молодая послепетровская Россия, действительно, при всех противоречиях общественного развития, быстро вырывалась вперёд. Утверждалась наука, развивалась литература. Перед просвещёнными гражданами России представала новая картина мирозданья, в которой всё большее место занимало знание. Поэтическая интуиция подкреплялась данными опыта, вычислений, новейшей философской систематики.

А. Сумароков, подобно своему литературному противнику М. Ломоносову, писал в своём гимне солнцу:

Тобой жива земля, жив воздух, живы воды,
Душа времён и вещества!

Что значил «чистейший бурный огнь» для жизни, он тоже отдавал себе отчёт.

А. Радищев размышляет о бесконечности «времян»: «Капли в ручьи собрались… и на дальнейшем бегу изливают пенистые волны/Вечности в море; а там нет ни предел, ни брегов».

Эта мысль не только его занимала, но и обнадёживала. Она подсказывала множественность форм жизни, её превращений, восхождение к высшим состояниям: «Идолов свергло к земле, что мир на земле почитал».

Были описаны и более конкретные, непосредственные приложения наук. Объём антологии не позволил включить «Жизнь Званскую» Г. Державина. На первый взгляд, стихотворение посвящено поместному быту. Но Державин заметил и то, что было в нём новым, что недавно вошло или только входило в жизнь, — в поэзии же до него и вовсе не упоминалось. Он в «стёкла оптики» рассматривает «картинные места» своей усадьбы. В «мрачном фонаре» любуется на звёзды.

Наблюдает, как работает лесопилка «вода с плотины льёт и, движа машину, древа на доски делит».

Показывает паровую мукомольню: как нар «на воздух бьёт», «клокоча огнь толчёт и мелет».

С таким же восторгом описывает привезённую из Англии прядильную машину, работающую более чем на ста веретёнах. Дальше — красильня, кузница. И завершают картину «плавны тоны» «тихогрома» — фортепьяно, новейшего музыкального инструмента.

Многое из здесь названного во времена Державина было так же необычно, как сегодня лазер, компьютер, видеомагнитофон.

Поэзия всегда умела отзываться не только на жизнь устоявшуюся, определённую в своём качестве, но и на то, что в ней возникало, тревожило ум и воображение.

XIX век век промышленной революции. Век паровых машин, железных дорог, пароходов, газовых фонарей. Новинки, как и сегодня, входили в жизнь лавиной. П. Некрасов в ироническом стихотворении «Наш век» перечислил сенсации своего времени:

Телеграф, микроскопы,
Газ, асфальт, дагерротип,
Светописные эстампы.
Переносный сжатый газ.
Гальванические лампы,
Каучуковый атлас,
Паровозы, пароходы,
Летоходы, весоходы,
Страховых компаний тьма!
Пневмонические трубы,
Стеарин и спермацет,
Металлические зубы
Сбили с толку целый свет…
Нет дли нас уж тайны в море:
Были на его мы дне,
Кто же знает? Может, вскоре
Побываем на Луне.

Стихотворение написано в 1840 году. Некрасов, подробно перечисляя новинки, потешался над модами, над погоней за сенсациями, за сменой вкусов. Но была в его иронии и серьёзность. Он видел, как быстро меняет своё лицо век, каким темпом идёт жизнь.

Одни на это смотрели с удивлением, другие с восторгом, третьи с ужасом. Но не замечать не могли. И не могли не догадываться, что лавина эта будет нарастать. Что наука и, в особенности, техника претерпит фантастические превращения.

Ф Глинка, поэт ещё предпушкинской поры, герой Отечественной войны 1812 года, наблюдая, как из-за леса вылетает «горделивая чугунка с своим пожаром подвижным», предсказывает иные возможности:

Но рок дойдёт и до чугунки:
Смельчак взовьётся выше гор
И на две брошенные струнки
С презреньем бросит гордый взор.

И станет человек воздушный
(Плыви в воздушной полосе)
Смеяться и чугунке душной
И каменистому шоссе.

Когда ещё и чугунка была чудом, Ф. Глинка предсказывал летательные аппараты. Но не сами по себе они его интересовали. Он думал о людях, ими владеющих: «А люди? — люди станут боги,/Или их громом пришибёт».

Новая техника порождала и иллюзии, и опасения. К ней не было однозначного отношения. П. Вяземский, Е. Баратынский, В. Бенедиктов, Ф. Тютчев, А. Хомяков — нет у них единого взгляда на новшества.

Для скептического П. Вяземского телеграф — «всемирный сплетник/ И лжи и правды проводник». Учёному-рационалисту, готовому всё упростить «как дважды два четыре», он возражал: «Но я не верую ему,/Но астроном мне не указ,/Ученье тьма, а свет в поверьях,/И мне верней сердечный глас».

П. Вяземский разделял область рационального и сердечного. В его поэтическом мире они не совмещались.

Е. Баратынский даже считал, что, как только человек доверился знанию, возгордился умом, «сердце природы закрылось ему,/И нет на земле прорицаний».

В. Бенедиктов тоже не вполне доверял разуму. Как только «верно и мысли луч сверкнул», распалась в прах гармония «сфер кристальных», превратившись в примитивный «хаос разуменья». Дух и плоть изначально расколоты: «Там, где разум торжествует, — /Чувство рвётся, сердце плачет».

Ф. Глинка, написавший немало прекрасных строк о научных открытиях и достижениях своего века, напротив, предвидел в них восхождение к большей гармонии, единству человека и природы, нерасторжимости их взаимного бытия, дарующего, по сути, вечную жизнь:

Все сущности вместив в себя природы,
Я был её устами и умом;
Я в ней читал все символы, все буквы,
И за неё я с богом говорил…
………………………………….
Я утопал в гармонии вселенной
И отражал вселенную в себе.

Природа только чувствует. Поэт и чувствует, и мыслит, и владеет словом. Поэтому он способен постигнуть «непостижимость» времени, сущность вещей, бесконечность пространства. Выразить невыразимое. Для Ф. Глинки таинство светил имеет «и вес, и меру, и число». Оно не в противоречии с поэтической интуицией, а составляет её основу.

Родственно глинковскому мироощущение Ф. Тютчева. Для него, правда, природа наделена большей самостоятельностью, её внутренние силы более загадочны, таинственны и могущественны: «В ней есть душа, в ней есть свобода,/В ней есть любовь, в ней есть язык…». Однако этот язык доступен человеку. И не только через чувство, интуицию:

Так связан, съединён от века
Союзом кровного родства
Разумный гений человека
С творящей силой естества…

«Разумный гений» — определение принципиально важное. Гений познающий, пытливый, деятельный. Отметим, что стихи эти посвящены Колумбу, смело завершившему «чертёж земной». То есть человеку-открывателю, извлекшему из «беспредельности туманной» нежданный, неведомый, новый мир.

К. Случевский, последний большой поэт XIX века, вступивший в XX век, внёс свой оттенок в эту мысль. Он пережил эпоху вульгарного материализма и потому был убеждён, что «сквозь ряд машин, вдоль проволок привода/Духовный мир являться не дерзнёт». Но миру чувств, законам мечты дана такая власть, «чтоб им вослед пробились/Иных начал живучие струи,/Чтоб живы стали и зашевелились/Все эти цифры, меры и паи…». Наука новейшего времени становилась парадоксальной, немного «сумасшедшей», и потому её мертвая цифирь могла ожить только под влиянием фантазии тонко развитой интуиции.

Впрочем, XX век дал и другое ответвление этой темы. Ренэ Гилем во Франции и В. Брюсовым в России была разработана теория «научной поэзии», которая могла бы включать теоретические идеи, гипотезы и даже формулы.

Большое распространение получила космическая фантастика, питающаяся достижениями астрономии.

Новейшие физические исследования, проникающие в глубь атома и пробуждающие поэтическое воображение.

Первые успехи авиации, подтверждающие принципиальную возможность полётов на дальние расстояния не только вокруг земли, но и к ближайшим планетам.

Наконец, техническое оснащение промышленности позволяло думать о новых формах организации труда. То есть об иных взаимоотношениях природы и человека, занятого производством. Об иной его роли в жизни планеты.

Возникло учение о ноосфере, то есть о той сфере земли, на которую наложила свою печать деятельность человека.

Первые образцы научной поэзии, с той необходимой долей фантастики, которая вообще ей свойственна, дал Н. Морозов в книге «Звёздные песни» (1910 г.), бывший народоволец, узник Шлиссельбургской крепости, проведший в ней 25 лет.

Морозов писал о планетах, несущихся «стезей неизменной… во мгле мировой». О прочности их орбит и долговечности жизни, воспроизводящей самое себя.

О величии науки и чистоте сердца учёного, только и позволяющей услышать звуки «дивной и вечной» мелодии созвездий: «И если дыханьем науки/Очищено сердце твоё,/Услышишь ты нежные звуки,/Как только увидишь её» (созвездие Лиры. — А. У.).

О голосах земных недр, где тысячелетиями вызревают кристаллы минералов, — голоса, словно подающие знак человеческому разуму своей стройностью и гармоничностью:

Родствен семье минералов
Мир бестелесных идей,
Грёзы, как грани кристаллов,
Вкраплены в душах людей.

В то же время, задавая вопрос «Кто мы?», Морозов включает человека в ряд бесконечных природных превращений, не ставя преграды между изменениями в мире природы и в жизни человека, хотя и осенённого высоким интеллектуальным достоинством: «Мы как миражи плывём,/Только на миг неизменные… Кто мы? Мы только процесс,/Жизни стихийной явления!».

Самым крупным теоретиком и практиком «научной поэзии» был В. Брюсов. Творчество поэта, конечно, не ограничивается её идеями. Но для нашей антологии важна именно эта сторона его работы.

В. Брюсов был не только блистательным филологом. Он знал точные науки: математику, физику, астрономию. Он был выдающимся фантастом своего времени. Начитанником-эрудитом в самых разных областях знаний.

В «научных» стихах от «Детских упований» до «Мира электрона» он продемонстрировал разные грани своего таланта — учёного, мыслителя, фантаста, оригинального лирика. Он вспоминает детские мечты о полёте к красной планете — Марсу. Перечисляет на его веку уже сбывшиеся предсказания фантастов.

Покорение Северного полюса, к которому рвался герой Жюля Верна Гаттерас.

Создание подводной лодки, напоминающей «Наутилус». Целой семьи «Титаников», бороздящей океан.

Электричество. Автомобили. Аэропланы.

«Как в юные годы», томят его «мечту заветные каналы» Марса, надеется «сквозь эфир» услышать голоса иных планет. Задумывается о межпланетных кораблях, улетающих с Земли в поисках связи с другими цивилизациями: «Я жду, что, наконец, увижу шар блестящий,/Как точка малая, затерянный в огнях./Путём намеченным к иной земле летящий,/ Чтоб братство воссоздать в разрозненных мирах».

Планирует создание «дворца центромашин», дающих энергию планетарного и космического значения.

Но только теория, только попытка изложить гипотезы мало что значили, если бы В. Брюсов не обладал фантазией, замечательным даром лирика. Примером тому стихотворение — «Мир электрона»:

Быть может, эти электроны
Миры, где пять материков,
Искусства, знанья, войны, троны
И память сорока веков!

Ещё, быть может, каждый атом —
Вселенная, где сто планет;
Там всё, что здесь, в объёме сжатом,
Но также то, чего здесь нет.

……………………………….

Их мудрецы, свой мир бескрайный
Поставив центром бытия,
Спешат проникнуть в искры тайны
И умствуют, как ныне я…

Этот придуманный В. Брюсовым фантастический мир электрона — параллель нашему человеческому миру. В нём то же величие, та же хрупкость, та же энергия жизни, которая отличает всё живое. И одновременно мир электрона трактуется В. Брюсовым — как мир космический. Такой же значительный, как жизнь планеты или звезды.

Формирующимся в начале века космическим сознанием проникнуты и стихи ф. Сологуба, К. Бальмонта, А. Белого, М. Волошина, С. Городецкого…

Особо следует сказать про «Город будущего» В. Хлебникова. Это — одна из его заветных фантазий в стихах и прозе. Он мечтал о светлом и просторном городе Солнцестана, лишённом тёмных углов и закоулков. Городе из стекла, открытом небу, разнообразном, как формы природной жизни. Удобном. Способном даже перемещаться с места на место, как перемещается лифт или поезд метро, неся свои стеклянные ячеи, куда захотят их обитатели.

А. Гастев в «Пачке ордеров» стремился создать модель коллективного труда, до предела рационализированного и обезличенного. Это, по сути, — антиутопия. С положительным знаком здесь прославлен труд механический, труд, в котором человек теряется как творец.

В начале 1920-х годов многие прославляли машины, рядом с которыми человек выглядел тоже исправно действующим механизмом.

Самую развёрнутую и интересную картину будущего в 20-е годы нарисовал В.Маяковский в поэме «Летающий пролетарий». Она ещё поучительна и тем, как порой жизнь обгоняет фантастику, какими обходными и неожиданными путями осуществляются даже в общем правильные прогнозы.

В «Летающем пролетарии» всемирная война в воздухе заканчивается крушением старого мира.
Но это как бы итог. Патетическое зрелище будущих великих побед.

Общая перспектива.

Маяковского интересует нечто иное:

Нет краёв пространству,
Времени конца нет.
Так рисуют футуристы едущее или идущее:
неизвестно,
что вещь,
что след,
сразу видишь вещь из прошедшего в грядущее.

Строки довольно сложные, но их важно понять. Смысл примерно такой: в бесконечности пространства и времени нет неподвижных вещей. Они все стремительно мчатся из прошедшего в будущее. Мчатся, меняясь так быстро, что вещь и её след сливаются. Видишь только путь вещи, только её направление «из прошедшего в грядущее».

Иными словами, поэту важно увидеть не отдельную сегодняшнюю вещь, а её превращения в будущем. Не застывшую, а меняющуюся форму. Видеть преображающийся мир и направление, в котором он преображается. В «Предисловии» к «Летающему пролетарию» об этом сказано резче и проще, хотя и не так глубоко: «В «Правде» пишется правда. В «Известиях» известия. Факты. Хоть возьми да положи на стол. А поэта интересует и то, что будет через двести лет или — через сто».

Движение современных ему вещей вперёд на лет сто или двести и стремился показать Маяковский. Вещей, которые только ещё возникали, только планировались.

Из 1925 года, когда писалась поэма «Летающий пролетарий», Маяковский смотрел в 2125 год.
В небо над Москвой поднялся «самопишущий» самолёт и, как звёзды, зажглись видимые с любой точки «Последние известия». В рамке загорелись слова: «Приказ. Мобилизация».

Для того чтобы оповестить мир о начавшейся глобальной войне, развязанной капиталистами, с Красной площади взлетает «восьмикрылка — походная коминтерновская трибуна» с «коминтерновским председателем». Начинается всемирный «радиомитинг».

Чтобы и ночью могли летать самолёты, включается «солнце искусственное в миллиард свечей».

Прошло всего пятьдесят лет, а мы уже знаем, что «самопишущий» самолёт громоздок и неудобен.

Всемирный радиомитинг можно устроить куда как проще! А трибуну-восьмикрылку лучше заменить телекамерой и через искусственный спутник ретранслировать не только речь, но и изображение «коминтерновского председателя». Для ночных же полётов не надо зажигать искусственное солнце. В распоряжении лётчиков приборы ориентировки более надёжные, чем посадка «наглазок», даже при самом ярком свете.

Маяковский стоял на пороге НТР и ещё не представлял тех средств связи, которыми люди начнут овладевать уже два десятилетия спустя.

Возможно, всемирная война рисуется Маяковскому как грандиозная битва в воздухе. В ней главное оружие «лучи да химия». В бой идёт тысяча «беспилотных» машин. Вражеские самолёты несут бомбы «с дом в объём».

В воздух поднимаются не только самолёты, но и «огромней, чем корабельные доки, ангары, сразу на аэропланов пятьсот». В ангарах чинят подбитые машины. В небо запускаются и «арсеналы, склады медикаментов, еды…». Самолёты долетают до Марса.

Уже через двадцать лет — в Великую Отечественную — человечество узнало невиданные ранее воздушные битвы. Первая атомная бомба была страшнее, чем просто бомба, величиной с дом. «Беспилотные» фашистские машины ФАУ разрушали Лондон.

Сегодняшняя ракетная техника превзошла эти фантастические прогнозы.

Лучи-лазеры были открыты в 1955 году и стали входить в практику в середине 1960-х.

Воздушные ангары и арсеналы — это прообраз сегодняшних мирных космических лабораторий. Лаборатории эти, правда, пока ещё не столь велики, но уже способны принимать несколько космических экипажей, а также грузовые корабли.

Мягкая посадка автоматической станции на Марсе уже осуществилась. Марс приблизился к нам.
Движение вещей в будущее оказалось куда более быстрым, чем предполагал Маяковский. А их «траектория» круче и необычней.

Как писал К. Циолковский: «Наука точна, по крайней мере ни одна отрасль ума не отличается такой трезвостью, но воображение наше слабо. Оно столько раз обманывало людей…».

Это особенно очевидно, если взглянуть на мирное благоустройство жизни, нарисованное Маяковским во второй части поэмы «Летающий пролетарий». Эта часть называется «Будущий быт». Время действия — XXX век — через тысячу лет. Век человеческого братства без войн и насилия.

Описывая XXX век, Маяковский улыбается. Он понимает, что представить в деталях столь далёкое время невозможно. Поэтому он слегка иронизирует. Слегка пародирует сегодняшний быт. Но общее направление жизни из прошедшего в будущее он рисует искренне и озабоченно.

Человек переселился в небо. Он живёт среди планет и звёзд. Исчезла теснотища коммунальных квартир и толчея улиц. В Москве — «ни переулка, ни улицы — одни аэродромы и дома».

Изменился быт. В восемь часов утра вежливый «радиобудильник» поднимает тебя с постели. Включаешь «электросамобритель» и зубную «электрощётку». Нажмёшь кнопку, и ванная заполнится водой. Электрический массаж и мочалка. Эластичная «рубаха номерами не жмёт, узка». «Крылатый почтальон», впорхнувший прямо в окно, приносит письма. «Сам подносится чайный поднос».

Легко заметить, что эти удобства XXX века уже сейчас никого не удивят: ни электромассаж, ни электробритва, ни ванна, наполняющаяся горячей водой, ни эластичные сапоги и брюки, ни безразмерные носки, свитера и рубахи.

Что же касается «крылатого почтальона», он не вошёл в жизнь. Но уже существуют куда более фантастичные средства связи: говорящие письма, видеофон.

И дальше — о «корпусах сорокоярусных»: заводах, где делают «воздух прессованный для междупланетных сообщений». Здесь, как и везде, «чисто-чисто. Ни копотей, ни сажи… ни гуда, ни люда! Одна клавиатура вроде «Ундервуда»… Бей буквами, надо которыми, а всё остальное доделается моторами».

Тут мы можем делать перевод с языка фантастики на реальный язык жизни: сейчас это называется компьютеризацией, задающей программу и темп производству. А воздух делают не прессованный, а сжатый. Впрочем, это почти одно и то же.

Так Маяковский приближается впрямую к нашему времени — 1960— 1980 годам.

Это — время научно-технической революции. Время космических полетов. Атомной опасности. Экологического кризиса.

Многие фантастические предсказания стали реальностью. Многие предупреждения, казавшиеся мрачноватой шуткой, непосредственной угрозой.

Первые люди на Луне. Зонды, запускаемые к ближним и дальним планетам. Трагедия Чернобыля. Гибель астронавтов. Загрязнение Мирового океана.

На все эти события поэзия отозвалась очень бурно. Отозвалась по-разному, так что трудно даже выделить главное. Ко многому она оказалась не готовой. Многое из того, что требовало вдумчивости и осторожности, встретила с чрезмерным энтузиазмом.

Много стихов часто далеко не высшей пробы — написано о полёте Ю. Гагарина. Это и в самом деле было выдающееся событие. Чтобы его полёт оказался успешным, понадобился труд учёных нескольких поколений, работа конструкторов — от создателей боевых «катюш» Великой Отечественной до первых спутников Земли. Было чем восхищаться, было чем гордиться. Может быть, лучшие стихи, посвящённые Ю. Гагарину, принадлежат А. Твардовскому.

Другая характерная тема — мягкая посадка наших автоматов на Луну. Она прекрасно в реалистическом ключе описана Н. Ушаковым.

Это, можно сказать, были точки отсчёта.

Дальше начинались фантастические гипотезы. Самой популярной, видимо по следам романов Герберта Уэллса и Алексея Толстого, оказалась встреча с марсианами.

О ней написали и С. Орлов, и Я. Смеляков, и В. Шефнер, и Е. Винокуров… Написаны эти стихи, конечно, по-разному — серьёзно, шутливо, полемично… Однако встреча с пришельцами какое-то время была модной темой. И её разрабатывали не только серьёзные поэты, но и эксплуатировали стихотворцы средней руки. Так что выбрать лучшее тут порой бывает нелегко.

Полёты в космос. Относительность космического времени. Освоение далёких планет. Посещение Земли роботами. Всё это темы эффектные, но лежащие на поверхности. Их разработка часто ограничена декоративной экзотикой, красивой, но малосодержательной.

Главное всё-таки не в этом. Самое значительное, что дала поэзия последних десятилетий, — философская лирика, связанная с современными научными представлениями: «Метаморфозы» и «Сквозь волшебный прибор Левенгука…» Н. Заболоцкого, «Забыто суеверие былое» Л. Мартынова, «Космический лёд» П. Драверта. И в особенности стихи-предупреждения, в которых трактуются нравственные и экологические вопросы, вызванные ускоренным развитием техники, неразумной эксплуатацией природы, непредсказуемыми последствиями научных открытий — «Бертольд Шварц» Д. Самойлова, «Предупреждение» А. Тарковского, «Атлантида» С. Наровчатова, «Круговорот» Л. Куклина.

Сегодня можно заметить спад технократических иллюзий. Более острое ощущение уникальности бездна земной жизни. Уже написаны примечательные строки:

Мы одни во Вселенной, быть может,
И собратьев по разуму нет,
И на всё, что томит и тревожит,
У себя лишь найдём мы ответ.

Этим стихам В. Шефнера вторит Л. Вышеславский: «…в неведомых мирах души нет ни единой…»
Как говорил один комический персонаж, «есть ли жизнь на Марсе, нет ли жизни на Марсе», пока не известно. Возможно и то, и другое. Этот старый вопрос получил неожиданную остроту, потому что земная жизнь оказалась, благодаря самодеятельности человека, под угрозой.

Как надежды, так и опасения, которые внушает собрание стихов о науке и технике, фантастические гипотезы в них высказанные, заставляют задуматься и о том, что мы творим сегодня, и о том, как мы будем жить завтра.

Адольф Урбан


Источник: http://poezosfera.ru/adolf-urban-otkrylas-bezdna-zvyozd.html



Рекомендуем посмотреть ещё:


Закрыть ... [X]

Открылась бездна звезд полна; / Звездам числа нет, бездне Дна Прикольный стих про невестку и свекровь

Стих открылась бездна звезд полна Стих открылась бездна звезд полна Стих открылась бездна звезд полна Стих открылась бездна звезд полна Стих открылась бездна звезд полна Стих открылась бездна звезд полна Стих открылась бездна звезд полна Стих открылась бездна звезд полна Стих открылась бездна звезд полна

Похожие новости