Нарративная проза это




  • MICHAEL R. KATZ: Found in Translation: Combining Teaching and Scholarship


  • INTRODUCTION by Irina Denischenko and Alexander Spektor
  • RUSSIAN AND ENGLISH VERSIONS OF THE TEXT, translated by Irina Denischenko and Alexander Spektor
  • ALEXANDER SPEKTOR: In Search of the Human: Mikhail Bakhtin’s Wartime Notebooks (abstract)
  • IRINA M. DENISCHENKO: Beyond Reification: Mikhail Bakhtin’s Critique of Violence in Cognition and Representation (abstract)
  • IRINA SANDOMIRSKAIA: Bakhtin in Bits and Pieces: Poetic Scholarship, Exilic Theory, and a Close Reading of the Écriture of Disaster (abstract)
  • RETROSPECTIVE: Afterword on the Dark and Radiant Bakhtin, by Caryl Emerson


  • CHLOE KITZINGER: Dinner at the English Club: Character on the Margins in Tolstoy’s War and Peace (abstract)


  • HANA PICHOVA: ''The Magic Flute'' as an Ode to Defenestration: On the Twentieth Anniversary of Bohumil Hrabal's Death (abstract)


  • Robert L. Belknap. Plots (Gene Fitzgerald)
  • Michael C. Finke and Michael Holquist, ed. Approaches to Teaching the Works of Anton Chekhov (Radislav Lapushin)
  • Irina Reyfman. How Russia Learned to Write: Literature and the Imperial Table of Ranks (Michael Wachtel)
  • Thomas Gaiton Marullo. Heroine Abuse: Dostoevsky’s Netochka Nezvanova and the Poetics of Codependency (Brian R. Johnson)
  • Barry P. Scherr, James Bailey, and Vida T. Johnson, ed. Poetry and Poetics: A Centennial Tribute to Kiril Taranovsky (Michael Wachtel)
  • Irwin Weil. From the Cincinnati Reds to the Moscow Reds: The Memoirs of Irwin Weil (Lois Alexander)
  • Anna Sergeeva-Kliatis. Pasternak (Barry P. Scherr)
  • Olga Bakich. Valerii Pereleshin: Life of a Silkworm (Timothy Langen)
  • Elizabeth A. Skomp and Benjamin M. Sutcliffe. Ludmila Ulitskaya and the Art of Tolerance (Rosalind Marsh)
  • Artur Punte, Semyon Khanin, Sergei Timofejev, and Vladimir Svetlov. Hit Parade: The Orbita Group (Olga Livshin)
  • Reinhard Ibler, ed. The Holocaust in the Central European Literatures and Cultures since 1989 / Der Holocaust in den mitteleuropäischen Literaturen und Kulturen seit 1989 ; Reinhard Ibler, ed. The Holocaust in the Central European Literatures and Cultures: Problems of Poetization and Aestheticization / Der Holocaust in den mitteleuropäischen Literaturen und Kulturen: Probleme der Poetisierung und Ästhetisierung (Halina Filipowicz)
  • Marek Nekula. Franz Kafka and His Prague Contexts: Studies in Language and Literature (Kirsten Lodge)
  • Anita Starosta. Form and Instability: Eastern Europe, Literature, Postimperial Difference (Vitaly Chernetsky)
  • Yevgeny Zamyatin. The Sign and Other Stories (José Vergara)
  • Igor Pilshchikov, ed. Urban Semiotics: The City as a Cultural-Historical Phenomenon (Emily D. Johnson)
  • Hanna Chuchvaha. Art Periodical Culture in Late Imperial Russia (1898-1917): Print Modernism in Transition (John Ellison)
  • Aleksandra Kaminska. Polish Media Art in an Expanded Field (Mary A. Nicholas)
  • Marina Frolova-Walker. Stalin's Music Prize: Soviet Culture and Politics (Esti Sheinberg)
  • Revue des études slaves. Tome quatre-vingt-quatrième: Musique et opéra en Russie et en Europe centrale (Míla Saskova-Pierce)
  • Artemy Magun. Negative Revolution: Modern Political Subject and its Fate after the Cold War (Jonathan Brooks Platt)
  • Michael David-Fox. Crossing Borders: Modernity, Ideology, and Culture in Russia and the Soviet Union (Jonathan Brooks Platt)
  • Paul Robert Magocsi. With Their Backs to the Mountains: A History of Carpathian Rus’ and Capatho-Rusyns (Curtis Murphy)
  • Marian J. Rubchak, ed. New Imaginaries: Youthful Reinvention of Ukraine’s Cultural Paradigm (Svitlana (Lana) Krys)
  • Olesya Khromeychuk, ed. Journal of Soviet and Post-Soviet Politics and Society. Vol. 2, No. 1 (2016). Special Issue: Gender, Nationalism, and Citizenship in Anti-Authoritarian Protests in Belarus, Russia, and Ukraine (Jeanine Pfahlert)
  • Gediminas Lankauskas. The Land of Weddings and Rain: Nation and Modernity in Post-Socialist Lithuania (Meghan Murphy-Lee)
  • Svitlana Malykhina. Renaissance of Classical Allusions in Contemporary Russian Media (Elise Thorsen)
  • Patrick Sériot. Structure and the Whole: East, West and Non-Darwinian Biology in the Origins of Structural Linguistics (Mark J. Elson)





  • ANNA A. BERMAN: Lateral Plots: Brothers and the Nineteenth-Century Russian Novel (abstract)
  • VICTORIA JUHARYAN: Tolstoi’s Own Master and Slave Dialectic: “Khoziain i rabotnik” as a Rewriting of a Hegelian Narrative (abstract)
  • JULIA BEKMAN CHADAGA: “Wicked to Erase”: Chekhov as a Source for Nabokov’s Artful Criminals (abstract)
  • ADRIAN WANNER: Poems and Problems: Vladimir Nabokov’s Dilemma of Poetic Self-Translation (abstract)
  • ALEKSANDRA KREMER: Testament and Testimony: Listening to “Ode III” by Aleksander Wat (abstract)


  • ALEXANDER ZHOLKOVSKY: Quote the Poets Ever More: Micro-Analyzing Intertextual Gems by Anna Akhmatova, Vladislav Khodasevich and Osip Mandel'shtam


  • Robert L. Belknap. Plots (Gene Fitzgerald)
  • Lewis Bagby. First Words: On Dostoevsky's Introductions (Ksana Blank)
  • Lonny Harrison. Archetypes from Underground: Notes on the Dostoevskian Self (Brian R. Johnson)
  • Deborah A. Martinsen and Olga Maiorova, ed. Dostoevsky in Context. (Elizabeth Blake)
  • Aileen M. Kelly. The Discovery of Chance: The Life and Thought of Alexander Herzen (Aaron Weinacht)
  • Petre M. Petrov. Automatic for the Masses: The Death of the Author and the Birth of Socialist Realism (Emily D. Johnson)
  • Alexander Etkind. Warped Mourning: Stories of the Undead in the Land of the Unburied (Natalia Vygovskaia)
  • Evgeny Dobrenko and Mark Lipovetsky, ed. Russian Literature Since 1991 (Barry P. Scherr)
  • Jack V. Haney, ed. The Complete Folktales of A.N. Afanas'ev (Linda J. Ivanits)
  • Fyodor Dostoevsky. Notes from the Underground. Ed. and trans. Kirsten Lodge. (Nina Shevchuk-Murray)
  • Lojze Kovačič. Newcomers: Book One (Marianna Deganutti)
  • David S. Danaher. Reading Václav Havel (Joseph Grim Feinberg)
  • Oscar E. Swan with Ewa Kołaczek-Fila. Kaleidoscope of Poland: A Cultural Encyclopedia (Agnieszka Jezyk)
  • Isa Willinger. Kira Muratova: Kino und Subversion (Kommunikation audiovisuell) (Rimma Garn)
  • Constantin Parvulescu. Orphans of the East: Postwar Eastern European Cinema and the Revolutionary Subject (Jeanine Pfahlert)
  • Magdalena Waligórska. Klezmer’s Afterlife: An Ethnography of the Jewish Musical Revival in Poland and Germany (Marina Ritzarev)
  • Natalia Khanenko-Friesen and Gelinada Grinchenko, ed. Reclaiming the Personal: Oral History in Post-Socialist Europe (Irena Grudzińska-Gross)
  • Colin Burgess and Kate Doolan with Bert Vis. Fallen Astronauts: Heroes Who Died Reaching for the Moon (Amanda Murphy)
  • Anna Louyest and Graham H. Roberts, guest editors. Canadian Slavonic Papers/Revue Canadienne des Slaviste s, Vol. 57, Nos. 3–4 (Sept.–Dec. 2015). Special issue: "Nostalgia, Culture, and Identity in Central and Eastern Europe/Nostalgie, Culture et Identité en Europe Centrale et Orientale." (Carrol F. Coates)
  • Mark Bassin, Sergey Glebov, and Marlene Laruelle, ed. Between Europe and Asia: The Origins, Theories, and Legacies of Russian Eurasianism (Tatiana Filimonova)
  • Olga Gurova. Fashion and the Consumer Revolution in Contemporary Russia (Jeanine Pfahlert)
  • Christian Raffensperger. Ties of Kinship: Genealogy and Dynastic Marriage in Kyivan Rus' (Rachel Stauffer)
  • Theodore R. Weeks. Vilnius between Nations, 1795–2000 (Curtis G. Murphy)
  • Irina Kor Chahine, ed. Current Studies in Slavic Linguistics (Irina Ivliyeva)
  • Andrij Oleksandrovyč Kolesnykov. Morfolohija ukrajins´kyx pivdennobesarabs´kyx hovirok: heneza i dynamika (Andrii Danylenko)


VOLUME 60, NUMBER 4 Winter 2016


  • GARY ROSENSHIELD: Dostoevsky and the Book of Job: Theodicy and Theophany in The Brothers Karamazov (abstract)
  • LAWRENCE FEINBERG: The Sinful In-Between: Zinaida Gippius’s “Chto Est' Grekh?” (abstract)
  • STUART H. GOLDBERG: Your Mistress or Mine? Briusov, Blok and the Boundaries of Poetic “Propriety” (abstract)
  • MAYA VINOKOUR: Daniil Kharms and the Liquid Language of Stalinism (abstract)
  • JASON STRUDLER: Between Poetry and Prose: Malevich’s Literary Forms (abstract)
  • TIJANA VUJOSEVIC AND IVA GLISIC: I Am Barbarogenius: Yugoslav Zenitism of the 1920s and the Limits of Performativity (abstract)


  • MAGNUS LJUNGGREN: Bely’s Exploding “Atomic Bomb”


  • Anna Berman. Siblings in Tolstoy and Dostoevsky: The Path to Universal Brotherhood (Susanne Fusso)
  • Lev Lunts. The Collected Works of Lev Lunts (Martha W. Hickey)
  • Lars Kleberg. Vid avantgardets korsvägar: om Ivan Aksionov och den ryska modernismen (Jacob Emery)
  • Emily van Buskirk. Lydia Ginzburg's Prose: Reality in Search of Literature (Sarah Pratt)
  • Sofya Khagi. Silence and the Rest: Verbal Skepticism in Russian Poetry (Maria Khotimsky)
  • Olga Sedakova. In Praise of Poetry (Olga Peters Hasty)
  • Albena Lutzkanova-Vassileva. The Testimonies of Russian and American Postmodern Poetry: Reference, Trauma, and History (Stephanie Sandler)
  • Ol´ga Rozenblium. "...Ozhidan'e bol'shoi peremeny": Biografiia, stikhi i proza Bulata Okudzhavy (Barry P. Scherr)
  • Harriet Murav and Gennady Estraikh, ed. Soviet Jews in World War II: Fighting, Witnessing, Remembering (Naya Lekht)
  • Sergei Lebedev. Oblivion (David J. Galloway)
  • Sergey Gandlevsky. Trepanation of the Skull (Stanislav Shvabrin)
  • Svetlana Vassileva-Karagyozova. Coming of Age under Martial Law: The Initiation Novels of Poland’s Last Communist Generation (Andrea Lanoux)
  • Tomasz Różycki. Colonies; Tomasz Różycki. Twelve Stations (Agnieszka Jezyk)
  • Witold Gombrowicz. Trans-Atlantyk: An Alternate Translation (Daniel W. Pratt)
  • Ewa Mazierska and Michael Goddard, ed. Polish Cinema in a Transnational Context (Ewa Wampuszyc)
  • Vlad Strukov. Contemporary Russian Cinema: Symbols of a New Era (Frederick H. White)
  • Michelle Facos and Thor J. Mednick, ed. The Symbolist Roots of Modern Art (Kirsten Lodge)
  • Steven S. Lee. The Ethnic Avant-Garde: Minority Cultures and World Revolution (Emily Wang)
  • Gene H. Bell-Villada. On Nabokov, Ayn Rand and the Libertarian Mind: What the Russian-American Odd Pair Can Tell Us about Some Values, Myths and Manias Widely Held Most Dear (Eric Naiman)
  • Alexandre Kojève. The Notion of Authority (A Brief Presentation) (Jeff Love)
  • Don Bialostosky. Mikhail Bakhtin: Rhetoric, Poetics, Dialogics, Rhetoricality (Olga Lyanda-Geller)
  • Alyssa DeBlasio. The End of Russian Philosophy: Tradition and Transition at the Turn of the 21st Century (Benjamin Jens)
  • Sonja Luehrmann. Religion in Secular Archives: Soviet Atheism and Historical Knowledge (John Ellison)
  • Jana Bacevic. From Class to Identity: The Politics of Education Reforms in Former Yugoslavia (Sunnie Rucker-Chang)
  • Diane P. Koenker. Club Red: Vacation Travel and the Soviet Dream (Olga Mesropova and Thomas Waldemer)
  • Lena Jonson. Art and Protest in Putin's Russia (Ksenia Radchenko)
  • Stephen Hutchings and Vera Tolz. Nation, Ethnicity and Race on Russian Television: Mediating Post-Soviet Difference (Elena Prokhorova)
  • Masako Ueda Fidler. Onomatopoeia in Czech: A Conceptualization of Sound and its Connections to Grammar and Discourse (Mark J. Elson)


VOLUME 60, NUMBER 3 Fall 2016


FORUM: Dostoevsky’s The Idiot

  • OLGA MATICH: Introduction
  • OLGA MATICH: Time and Memory in The Idiot and Dostoevsky’s Novels, or Nastasya Filippovna in Absentia (abstract)
  • ALYSON TAPP: Embarrassment in The Idiot (abstract)
  • MOLLY BRUNSON: Dostoevsky’s Realist Paragone: Word, Image, and Fantastic Ekphrasis in The Idiot (abstract)


  • LAUREL SCHMUCK AND MAC WATSON: Pushkin’s Napersnichestvo: Sacrilegious Confession – Erotic Tittle-Tattle – Elegy (abstract)
  • JENNIFER WILSON: The Revolution Will Not Be Consummated: The Politics of Tolstoyan Chastity in the West (abstract)
  • KONSTANTIN POLIVANOV AND KEVIN M. F. PLATT: Pasternak in Revolution: Lyric Temporality and the Intimization of History(abstract)


  • Michael Holquist, 1935–2016 (PETER STEINER)


  • ANDREW B. WACHTEL: From The Museum of Unconditional Surrender to The Museum of Innocence: Museum Novels in the Age of Globalization and Virtualization


  • Derek Offord, Lara Ryazanova-Clarke, Vladislav Rjéoutski, and Gesine Argent, ed. French and Russian in Imperial Russia. Volume 1: Language Use among the Russian Elite; Derek Offord, Lara Ryazanova-Clarke, Vladislav Rjéoutski, and Gesine Argent, ed. French and Russian in Imperial Russia. Vol. 2: Language Attitudes and Identity (Elizabeth Klosty Beaujour)
  • Maria Rubins. Russian Montparnasse: Transnational Writing in Interwar Paris (Luke Franklin)
  • Jeanne-Marie Jackson. South African Literature's Russian Soul: Narrative Forms of Global Isolation (Jill Martiniuk)
  • Meghan Vicks. Narratives of Nothing in 20th-Century Literature (Rebecca Stakun)
  • D. S. Likhachev. The Poetics of Early Russian Literature (Julia Verkholantsev)
  • Katherine Bowers and Ani Kokobobo, ed. Russian Writers and the Fin de Siècle: The Twilight of Realism (Frederick H. White)
  • Harai Golomb. A New Poetics of Chekhov's Plays: Presence through Absence (Jerome H. Katsell)
  • Catherine Géry and Hélène Mélat, ed. Slavica Occitania. Vol. 38: Le littéraire et le visuel dans la culture russe des XXe et XXIe siècles (Elizabeth K. Beaujour)
  • Konstantin Kedrov, Margarita Al', Elena Katsiuba, ed. Antologiia PO, tom 2, ZhurnalPOetov, 2009–2011 (Gerald Janecek)
  • Ursula Phillips (with the assistance of Knut Andreas Grimstad and Kris Van Heuckelom), ed. Polish Literature in Transformation (Tamara Trojanowska)
  • Rachel Feldhay Brenner. The Ethics of Witnessing: The Holocaust in Polish Writers' Diaries from Warsaw, 1939–1945 (Emily D. Johnson)
  • Halina Filipowicz. Taking Liberties: Gender, Transgressive Patriotism, and Polish Drama, 1786–1989 (Daniel W. Pratt)
  • Ala Zuskin Perelman. The Travels of Benjamin Zuskin (Brendan Kiernan)
  • Yvonne Howell, ed. Red Star Tales: A Century of Russian and Soviet Science Fiction (Jonathan Stone)
  • Bohumil Hrabal. Harlequin’s Millions (Mila Saskova-Pierce)
  • Kamila Kuc and Michael O’Pray, ed. The Struggle for Form: Perspectives on Polish Avant-Garde Film, 1916–1989 (Masha Shpolberg)
  • Joshua Malitsky. Post-Revolution Nonfiction Film: Building the Soviet and Cuban Nations (Michael Kunichika)
  • Vadim Astrakhan and Yuri Naumov. Two Fates. Vysotsky in English: Volume II; Vadim Astrakhan. Wolfhunt. Vysotsky in English: Volume III (Thomas J. Garza)
  • Mikhail N. Epstein, Alexander A. Genis, Slobodanka M. Vladiv-Glover. Russian Postmodernism: New Perspectives on Post-Soviet Culture (Natalia Vygovskaia)
  • Barbara Cassin, ed. Dictionary of Untranslatables: A Philosophical Lexicon (Matthew Walker)
  • Roswitha Kersten-Pejanić, Simone Rajlić and Christian Voß, ed. Doing Gender — Doing the Balkans: Dynamics and Persistence of Gender Relations in Yugoslavia and the Yugoslav Successor States (K. E. von Wittelsbach)
  • Cathleen M. Giustino, Catherine J. Plum, and Alexander Vari, ed. Socialist Escapes: Breaking Away from Ideology and Everyday Routine in Eastern Europe, 1945–1989 (Emily D. Johnson)
  • Vitaly Leonidovich Katayev. A Memoir of the Missile Age: One Man's Journey (Marya Zeigler)
  • Anthony Saidy. 1983: A Dialectical Novel (Rade Zinaić)
  • Jens Nørgård-Sørensen. Russian Nominal Semantics and Morphology (Wayles Browne)
  • Cynthia M. Vakareliyska. Lithuanian Root List (Mark J. Elson)
  • Lidia Federica Mazzitelli. The Expression of Predicative Possession: A Comparative Study of Belarusian and Lithuanian (Andrii Danylenko)


VOLUME 60, NUMBER 2 Summer 2016



FORUM: Literary Biographies in the Lives of Remarkable People series (Zhizn' zamechatel'nykh liudei)

  • CAROL R. UELAND AND LUDMILLA TRIGOS: Introduction(abstract)
  • ANGELA BRINTLINGER: “The Remarkable Pushkin” (abstract)
  • ROBERT BELKNAP AND CAROL APOLLONIO: Dostoevsky in the Lives of Remarkable People (abstract)
  • CARYL EMERSON: Remarkable Tolstoy, from the Age of Empire to the Putin Era (1894–2006) (abstract)
  • PAULA BACKSCHEIDER: Opportunities in Comparative Biography
  • ANDREW B. WACHTEL: The Cult of the Author


  • VICTORIA SOMOFF: Nonresistance to Fiction: Archaic Folktale vs. Later Tolstoy (abstract)
  • ALINA ISRAELI: Dative-infinitive Constructions with the Particle ЖЕ in Russian: Taxonomy and semantics (abstract)


  • Lauren G. Leighton (GERALD E. MIKKELSON)


  • The Kreutzer Sonata Variations: Lev Tolstoy's Novella and Counterstories by Sofiya Tolstaya and Lev Lvovich Tolstoy (Amy Mandelker)
  • Maria Zalambani. L'istituzione del matrimonio in Tolstoj: Felicità familiare, Anna Karenina, La sonata a Kreutzer (Andrea Oppo)
  • Elizabeth Cheresh Allen, ed. Before They Were Titans: Essays on the Early Works of Dostoevsky and Tolstoy (Katherine Bowers)
  • Russell Scott Valentino. The Woman in the Window: Commerce, Consensual Fantasy, and the Quest for Masculine Virtue in the Russian Novel (Gary Saul Morson)
  • Serge Gregory. Antosha & Levitasha: The Shared Lives and Art of Anton Chekhov and Isaac Levitan (Carol Apollonio)
  • Vera Zubareva and Marina Larionova, ed. Tvorchestvo A. P. Chekhova v svete sistemnogo podkhoda: kollektivnaia monografiia (Marija Fedjanina)
  • Julia Friedman. Beyond Symbolism and Surrealism: Alexei Remizov’s Synthetic Art. (Adrian Wanner)
  • Marianna S. Landa. Maximilian Voloshin's Poetic Legacy and the Post-Soviet Russian Identity (Joseph Schlegel)
  • Ilya Vinitsky. Vasily Zhukovsky's Romanticism and the Emotional History of Russia (Erica Camisa Morale)
  • Samantha Sherry. Discourses of Regulation and Resistance: Censoring Translation in the Stalin and Khrushchev Era Soviet Union (Barry P. Scherr)
  • Pushkin, Alexander. Kak Erivanskie Kovry/Like a Fine Rug of Erivan/Wie Teppiche aus Eriwan: West-East Poems (Boris Gasparov)
  • Sibelan E. S. Forrester and Martha M. F. Kelly, ed. Russian Silver Age Poetry: Texts and Contexts (Connor Doak)
  • Osip Mandelstam. Poems of Osip Mandelstam. (Natalia Vygovskaia)
  • Teffi. Subtly Worded (Tom Dolack)
  • Mikhail Yeryomin. Selected Poems (Barry P. Scherr)
  • Victor Martinovich. Paranoia (Kirsten Lodge)
  • Marek Hłasko. Beautiful Twentysomethings (Agnieszka Jezyk)
  • Joanna Niżyńska. The Kingdom of Insignificance: Miron Białoszewski and the Quotidian, the Queer, and the Traumatic (Anna Krakus)
  • George Z. Gasyna. Polish, Hybrid, and Otherwise: Exilic Discourse in Joseph Conrad and Witold Gombrowicz (John Merchant)
  • Michael G. Smith. Rockets and Revolution: A Cultural History of Early Spaceflight (Michael K. Launer)
  • Jeremy Howard, Irēna Bužinska, Z. S. Strother. Vladimir Markov and Russian Primitivism: A Charter for the Avant-Garde (Byron Lindsey)
  • Janice Ross. Like a Bomb Going Off: Leonid Yakobson and Ballet as Resistance in Soviet Russia (Olga Seliazniova)
  • Jones Irwin and Helena Motoh. Žižek and His Contemporaries: On the Emergence of the Slovenian Lacan (Tetyana Shlikhar)
  • Jeffers Engelhardt. Singing the Right Way: Orthodox Christians and Secular Enchantment in Estonia (Lisa Mullinger)
  • Vlad Strukov and Vera Zvereva, ed. Ot tsenral'nogo k tsifrovomu: Televidenie v Rossii (Ellina Sattarova)
  • Petre Petrov and Lara Ryazanova-Clarke, ed. The Vernaculars of Communism: Language, Ideology and Power in the Soviet Union and Eastern Europe (Rachel Stauffer)


VOLUME 60, NUMBER 1 Spring 2016



  • BRIAN JAMES BAER: Introduction to Forum: On Translation and Translators in Soviet Russia
  • SERGEY TYULENEV: Vsemirnaia Literatura: Intersections of Translating and Original Literary Writing (abstract)
  • SUSANNA WITT: Translation and Intertextuality in the Soviet-Russian Context: The Case of Georgy Shengeli’s Don Juan (abstract)
  • BRIAN JAMES BAER: From International to Foreign: Packaging Translated Literature in Soviet Russia (abstract)


  • DANIEL A. BROOKS: Fetishizing Dialogue: Apostrophe and Prosopopoeia in Blok’s “Cleopatra” (abstract)
  • SIDNEY ERIC DEMENT: Architectural Details from Moscow’s Sandunov Banyas in M. A. Bulgakov’s The Master and Margarita (abstract)
  • NATALIA KALOH VID: Retranslations: Do They Get Us Back to the Source Text? Six English Retranslations of M. Bulgakov’s The Master and Margarita (abstract)


  • MAGNUS LJUNGGREN: The Dog in Bely’s Prose


  • Irina Paperno. Who, What Am I?: Tolstoy Struggles to Narrate the Self (Michael A. Denner)
  • Amy D. Ronner. Dostoevsky and the Law (Gene Fitzgerald)
  • Paul Fung. Dostoevsky and the Epileptic Mode of Being (U. R. Bowie)
  • Gavriel Shapiro. The Tender Friendship and the Charm of the Perfect Accord: Nabokov and His Father (Stephen H. Blackwell)
  • Magnus Ljunggren. Poetry and Psychiatry: Essays on Early Twentieth-Century Russian Symbolist Culture (John Ellison)
  • Olga Tabachnikova. Russian Irrationalism from Pushkin to Brodsky: Seven Essays on Literature and Thought (Lindsay Ceballos)
  • Irina Mashinski, Robert Chandler, and Boris Dralyuk, ed. Cardinal Points Literary Journal, vols. 1–5 (Ainsley Morse)
  • Fyodor Tyutchev. Selected Poems. Selected Poems (Sofya Khagi)
  • Vladimir Mayakovsky. Vladimir Mayakovsky: Selected Poems (Katie Lane)
  • Marko Sosič. Ballerina, Ballerina: A Novel (Jill Martiniuk)
  • Jirí Karásek ze Lvovic. A Gothic Soul (Jonathan Stone)
  • Bogdan Suceavă. Miruna, a Tale (Courtney Coppage)
  • Alexander Burak. “The Other” in Translation: A Case for Comparative Translation Studies (Marina Rojavin)
  • Eleanor L. Pray. Letters from Vladivostok, 1894–1930 (David J. Galloway)
  • Melanie Ilič. Life Stories of Soviet Women: The Interwar Generation (Jeanine Pfahlert)
  • Rimgaila Salys, ed. The Russian Cinema Reader. Volume One: 1908 to the Stalin Era (Olga Blackledge)
  • Sergei Eisenstein. Towards a Theory of Montage. Volume 2 (Dušan Radunović)
  • Robert G. Rawson. Bohemian Baroque: Czech Musical Culture and Style, 1600–1750 (Cynthia A. Klima)
  • Irène Semenoff-Tian-Chansky-Baïdine, ed. Confrontations impériales (1812–1814). Évolution de l'identité et de l'image de la Russie dans le contexte européen (Carrol F. Coates)
  • Marc Nichanian. Mourning Philology: Art and Religion at the Margins of the Ottoman Empire (John Ellison)
  • Johannes Miroslav Oravecz. God as Love: The Concept and Spiritual Aspects of Agape in Modern Russian Religious Thought (Scarlet Marquette)
  • Edin Hajdarpasic. Whose Bosnia? Nationalism and Political Imagination in the Balkans 1840-1914 (Mirsad Krijestorac)
  • Anca Parvulescu. The Traffic in Women's Work: East European Migration and the Making of Europe (Rade Zinaic)
  • Valentina Apresjan and Boris Iomdin, ed. Meaning-Text Theory: Current Developments (Irina Ivliyeva)
  • Tony Brown, Tatiana Balykhina, Ekaterina Talalakina, Jennifer Bown, Viktoria Kurilenko. Mastering Russian through Global Debate/Mirovye debaty: russkii iazyk na prodvinutom urovne (William J. Comer)


VOLUME 59, NUMBER 4 Winter 2015


  • STILIANA MILKOVA: From Rome to Paris to Rome: Reversing the Grand Tour in Gogol’s “Rome” (abstract)
  • CONNOR DOAK: What's Papa For? Paternal Intimacy and Distance in Chekhov’s Early Stories (abstract)
  • PER-ARNE BODIN: Tsvetaeva and History: On The Demesne of the Swans and the poem, “To the Tsar – at Easter” (abstract)
  • JOSEPH SCHLEGEL: The Shapes of Poetry: Andrei Bely’s Poetics in Vladimir Nabokov’s The Gift (abstract)
  • INÉS GARCÍA DE LA PUENTE: Bilingual Nabokov: Memories and Memoirs in Self-Translation (abstract)


  • BARRY P. SCHERR: To Write of Many Things: Three Recent Volumes by Alexander Zholkovsky (abstract)


  • Victoria Somoff. The Imperative of Reliability: Russian Prose on the Eve of the Novel, 1820s-1850s (Ilya Kliger)
  • Jefferson J. A. Gatrall. The Real and the Sacred: Picturing Jesus in Nineteenth-Century Fiction (Robin Feuer Miller)
  • Elizabeth A. Blake. Dostoevsky and the Catholic Underground (Benjamin Jens)
  • Henrieke Stahl and Karoline Thaidigsmann, ed. Zwischen den Zeiten: Einblicke in Werk und Rezeption Anton Čexovs (Jerome H. Katsell)
  • Julia Bekman Chadaga. Optical Play: Glass, Vision, and Spectacle in Russian Culture (Elizabeth Klosty Beaujour)
  • Jenny Kaminer. Women with a Thirst for Destruction: The Bad Mother in Russian Culture (Natalia Dame)
  • Tat'iana Smoliarova. Zrimaia lirika: Derzhavin (Angela Brintlinger)
  • Yevgeny Baratynsky. A Science Not For the Earth: Selected Poems and Letters (Elena Pedigo Clark)
  • Leo Tolstoy. Anna Karenina (U. R. Bowie)
  • Vladimir Wosniuk ed. and trans. The Annotated WE : A New Translation of Evgeny Zamiatin's Novel (José Vergara)
  • Iosif Brodskii. Poltory komnaty (Joanna Madloch)
  • Maxim D. Shrayer. Leaving Russia: A Jewish Story (U. R. Bowie)
  • Karel Jaromír Erben. A Bouquet of Czech Folktales (Esther Peters)
  • Richard D. Sylvester. Rachmaninoff's Complete Songs: A Companion with Texts and Translations (Gabrielle Cornish)
  • Asen Kirin, ed. Exuberance of Meaning: The Art Patronage of Catherine the Great (1762–1796) (Marcus C. Levitt)
  • Rosalind P. Blakesley and Margaret Samu, ed. From Realism to the Silver Age: New Studies in Russian Artistic Culture (Juliette Stapanian Apkarian)
  • Marina Ritzarev. Tchaikovsky’s Pathétique and Russian Culture (Simon Morrison)
  • Philip Cavendish. The Men with the Movie Camera: The Poetics of Visual Style in Soviet Avant-Garde Cinema of the 1920s (Olga Mukhortova)
  • Sanja Bahun and John Haynes, ed. Cinema, State Socialism and Society in the Soviet Union and Eastern Europe, 1917–1989: Re-Visions (Jason Merrill)
  • Heather D. DeHaan. Stalinist City Planning: Professionals, Performance, and Power (Emily D. Johnson)
  • Alfred A. Reisch. Hot Books in the Cold War: The CIA-Funded Secret Western Book Distribution Program Behind the Iron Curtain (Mila Saskova-Pierce)
  • Choi Chatterjee, David L. Ransel, Mary Cavender, and Karen Petrone, ed. Everyday Life in Russia Past and Present (Diane Nemec Ignashev)
  • Lee A. Farrow. Alexis in America: A Russian Grand Duke's Tour, 1871-1872 (Andrew M. Drozd)
  • Uroš Čvoro. Turbo-Folk Music and Cultural Representations of National Identity in Former Yugoslavia (Brana Mijatović)
  • Per Anders Rudling. The Rise and Fall of Belarusian Nationalism, 1906–1931 (Simon M. Lewis)
  • Pietro U. Dini. Prelude to Baltic Linguistics: Earliest Theories about Baltic Languages (16th Century) (Steven Young)
  • Nicolina Trunte. Slavénskïj ‘ęzýkŭ: ein praktisches Lehrbuch des Kirchenslavischen in 30 Lektionen (Zugleich eine Einführung in die slavische Philologie) (Mark J. Elson)
  • I. V. Ivlieva. Eksperimental'nyi modifikatsionnyi slovar' russkogo iazyka (na materiale glagolov zvuchaniia) (Richard Robin)
  • Lara Ryazanova-Clarke, ed. The Russian Language Outside the Nation (Irina Dubinina)
  • Olga E. Kagan, Anna S. Kudyma, and Frank J. Miller. Russian: From Intermediate to Advanced (Tony Brown and Jennifer Bown)


VOLUME 59, NUMBER 3 Fall 2015


  • ALEXANDER V. MAIOROV: The Cult of St. Daniel the Stylite among the Russian Princes of the Rurik Dynasty (abstract)
  • ALEXANDER ZHOLKOVSKY: Performance as Power and Power as Performance in “Belshazzar’s Feasts” by Fazil Iskander (abstract)
  • JACOB EMERY: Danilo Kiš’s Metafictional Genealogies (abstract)
  • ANASTASIA KOSTETSKAYA: Symbolism in Flux: the Conceptual Metaphors of World Liquescence across Media, Genres, and Realities (abstract)
  • OSCAR E. SWAN: Polish ‘Partner Nouns’: Their Varieties, Countability, and Gender (abstract)


  • Deborah Martinsen, Cathy Popkin, and Irina Reyfman, ed. Teaching Nineteenth-Century Russian Literature: Essays in Honor of Robert L. Belknap (ELIZABETH BLAKE)
  • John Burt Foster Jr. Transnational Tolstoy: Between the West and the World (WILLIAM NICKELL)
  • Maksim D. Shraer (Shrayer). Bunin i Nabokov: istoriia sopernichestva (U. R. BOWIE)
  • Danilo Kiš. Night and Fog: The Collected Dramas and Screenplays of Danilo Kiš (RADMILA GORUP)
  • Friederike Kind-Kovácz. Written Here, Published There: How Underground Literature Crossed the Iron Curtain (ANDREW WACHTEL)
  • Alexandra Berlina. Brodsky Translating Brodsky: Poetry in Self-Translation (BORIS DRALYUK)
  • Marcia A. Morris. Russian Tales of Demonic Possession: Translations of Savva Grudtsyn and Solomonia (PAMELA DAVIDSON)
  • Alexander Pushkin. The Captain’s Daughter (MICHAEL KATZ)
  • S. A. An-sky. Pioneers: A Tale of Russian-Jewish Life in the 1880s (BARRY P. SCHERR)
  • Peter Aleshkovsky. Stargorod: A Novel in Many Voices (KIRSTEN LODGE)
  • Revue des études slaves (JEROME H. KATSELL)
  • Annick Morard. De L'émigré au Déraciné: La “Jeune Génération” des Écrivains Russes Entre Identité et Esthétique (Paris, 1920–1940) (ROSINA NEGINSKY)
  • Denis Kozlov. The Readers of Novyi Mir: Coming to Terms with the Stalinist Past (DINA KHAPAEVA)
  • Colleen McQuillen. The Modernist Masquerade: Stylizing Life, Literature, and Costumes in Russia (SIBELAN FORRESTER)
  • Anna Fishzon. Fandom, Authenticity, and Opera: Mad Acts and Letter Scenes in Fin-de-Siècle Russia (LOIS ALEXANDER)
  • Mark Thompson. Birth Certificate: The Story of Danilo Kiš (NATAŠA MILAS)
  • Leen Engelen and Kris Van Heuckelom, ed. European Cinema after the Wall: Screening East-West Mobility (IVAN EUBANKS)
  • Thaddeus V. Gromada. Tatra Highlander Folk Culture in Poland and America: Collected Essays from “The Tatra Eagle” (ANNA GASIENICA-BYRCYN)
  • Faith Hillis. Children of Rus′: Right-Bank Ukraine and the Invention of a Russian Nation (SERHY YEKELCHYK)
  • Heather J. Coleman, ed. Orthodox Christianity in Imperial Russia: A Source Book on Lived Religion (CHARLES H. ARNDT III)
  • Emily B. Baran. Dissent on the Margins: How Soviet Jehovah’s Witnesses Defied Communism and Lived to Preach About It (ANDREW M. DROZD)
  • Victor Madeira. Britannia and the Bear: The Anglo-Russian Intelligence Wars, 1917–1929 (GENE COYLE AND SARA STEFANI)
  • Michael S. Gorham. After Newspeak: Language Culture and Politics in Russia from Gorbachev to Putin (THOMAS J. GARZA)
  • Ilja A. Seržant and Björn Wiemer, ed. Contemporary Approaches to Dialectology: The Area of North, North-West Russian and Belarusian Dialects (ANDRII DANYLENKO)


VOLUME 59, NUMBER 2 Summer 2015




  • MICHAEL WACHTEL: Charts, Graphs, and Meaning: Kiril Taranovsky and the Study of Russian Versification (abstract)
  • TIMOTHY D. SERGAY: “A Music of Letters”: Reconsidering Eikhenbaum’s “Melodics of Verse (abstract)
  • OLGA PETERS HASTY: Dancing Vowels: Mandelstam in the Mouth (abstract)
  • SARA FELDMAN: Jewish Simulations of Pushkin’s Stylization of Folk Poetry (abstract)


  • EDWARD WAYSBAND: Vladislav Khodasevich’s “On Your New, Joyous Path” (1914–1915): The Russian Literary Empire Interferes in Polish-Jewish Relations (abstract)
  • ALEXANDER NAKHIMOVSKY: Toward a History of the Soviet Language: Archival Documents, Electronic Sources, and the National Corpus (abstract)


  • Charles E. Townsend (RONALD F. FELDSTEIN)


  • Margaret D. Setchkarev. Vsevolod Mikhailovich Setchkarev: A Short Biography (MICHAEL WACHTEL)
  • Alexander Burry. Multi-Mediated Dostoevsky: Transposing Novels into Opera, Film, and Drama (CHRISTINA K. GUILLAUMIER)
  • Fyodor Dostoevsky. Crime and Punishment: A New Translation (CONNOR DOAK)
  • Maurice Couturier. Nabokov’s Eros and the Poetics of Desire (MARIA SALNIKOVA)
  • Gail Lenhoff and Ann Kleimola, ed. The Book of Royal Degrees and the Genesis of Russian Historical Consciousness (JOHN ELLISON)
  • Ben Hellman. Fairy Tales and True Stories: The History of Russian Literature for Children and Young People (1574–2010) (KATHERINE HILL REISCHL)
  • Miriam Finkelstein. Im Namen der Schwester: Studien zur Rezeption der Regentin Sof'ja Alekseevna bei Katharina der Großen, Evdokija Rostopčina und Marina Cvetaeva (ANJA BURGHARDT)
  • Elise Kimerling Wirtschafter. Religion and Enlightenment in Catherinian Russia: The Teachings of Metropolitan Platon (JOHN ELLISON)
  • High Society Dinners: Dining in Tsarist Russia (RONALD D. LEBLANC)
  • Andrei Zorin. By Fables Alone: Literature and State Ideology in Late-Eighteenth—Early-Nineteenth Century Russia (CARROL F. COATES)
  • Luba Golburt. The First Epoch: The Eighteenth Century and the Russian Cultural Imagination (EMILY WANG)
  • Walter L. Reed. Romantic Literature in Light of Bakhtin (MATTHEW WALKER)
  • Mark Lipovetsky and Lisa Ryoko Wakamiya, ed. Late and Post-Soviet Russian Literature, Vol. 1: Perestroika and the Post-Soviet Period (RACHEL STAUFFER)
  • Henriette Cederlöf. Alien Places in Late Soviet Science Fiction: The “Unexpected Encounters” of Arkady and Boris Strugatsky as Novels and Films (YVONNE HOWELL)
  • Stanislaw Lem. Stanislaw Lem: Selected Letters to Michael Kandel (HELENA GOSCILO)
  • Mark Thompson. Birth Certificate: The Story of Danilo Kiš (NATAŠA MILAS)
  • Laurence Senelick and Sergei Ostrovsky, ed. The Soviet Theater: A Documentary History (SARAH CLOVIS BISHOP)
  • Marta Dziewanska, Ekaterina Degot, and Ilya Budratskis, ed. Post-Post-Soviet? Art, Politics and Society in Russia at the Turn of the Decade (BRIAN JAMES BAER)
  • Jeremi Szaniawski. The Cinema of Alexander Sokurov: Figures of Paradox (ELLINA SATTAROVA)
  • Angel Igov. A Short Tale of Shame (KIRSTEN LODGE)
  • Gennady Estraikh, Kerstin Hoge, and Mikhail Krutikov, ed. Uncovering the Hidden: The Works and Life of Der Nister (NAYA LEKHT)
  • James Harris, ed. The Anatomy of Terror: Political Violence under Stalin (NIKITA ALLGIRE)
  • Justyna Beinek and Piotr H. Kosicki, ed. Re-mapping Polish-German Historical Memory: Physical, Political, and Literary Spaces Since World War II (ADRIAN MITTER)
  • Paulina Bren and Mary Neuburger, ed. Communism Unwrapped: Consumption in Cold War Eastern Europe (OLGA MESROPOVA AND THOMAS WALDEMER)
  • Eda Kalmre. The Human Sausage Factory: A Study of Post-War Rumour in Tartu (EMILY D. JOHNSON)
  • Catriona Kelly. St. Petersburg: Shadows of the Past (EMILY D. JOHNSON)
  • Vladimir Gilyarovsky. Moscow and Muscovites (BARRY P. SCHERR)
  • Donald J. Raleigh. Soviet Baby Boomers: An Oral History of Russia’s Cold War Generation (ANDREW M. DROZD)
  • Marina Rojavin, Evgeny Dengub, and Sibelan Forrester. Russian for Advanced Students (OLGA DOBRUNOFF)


VOLUME 59, NUMBER 1 Spring 2015


  • Dušan Radunović: On “Secondary Aesthetics, Without Isolation” : Philosophical Origins of Bakhtin’s Theory of Form (abstract)
  • Eliezer Papo: The Last Supper and “Kneževa večera,” Parallels and Their Resonances in Traditional Christian and Serbian Folk Culture (abstract)
  • Elena Pedigo Clark: “There like vast waters have come together sea and sky”: “Finland” and Finland in the Work of E. A. Baratynsky (abstract)
  • Jeff Parker: Solving Russian Velars: Palatalization, the Lexicon, and Gradient Contrast Utilization (abstract)
  • Rachel Hayes-Harb and Jane Hacking: The Influence of Written Stress Marks on Native English Speakers’ Acquisition of Russian Lexical Stress Contrasts (abstract)


  • Alexander Spektor: A Timely Discovery: Experimental Realism of Sigizmund Krzhizhanovsky
  • Yelena Furman: Telling Their Hybrid Stories: Three Recent Works of Russian-American Fiction


  • Catharine Theimer Nepomnyashchy (LIZA KNAPP)


  • Joe Andrew and Robert Reid, ed. Dostoevskii’s Overcoat: Influence, Comparison, and Transposition (Carol Apollonio)
  • Andrew D. Kaufman. Give War and Peace a Chance: Tolstoyan Wisdom for Troubled Times (Carmen Finashina)
  • Charlotte Alston. Tolstoy and His Disciples: The History of a Radical International Movement (Ulrich Schmid)
  • Pamela Davidson. Bibliografiia prizhiznennykh publikatsii proizvedenii Viacheslava Ivanova: 1898–1949 (Michael Wachtel)
  • Robin Aizlewood and Ruth Coates, ed. Landmarks Revisited: The Vekhi Symposium 100 Years On (Kirsten Lodge)
  • Nils Meier. Die Zeitschrift “Literaturnyj kritik” im Zeichen sowjetischer Literaturpolitik (Philip Gleissner)
  • Sabine Koller, Gennady Estraikh and Mikhail Krutikov, ed. Joseph Opatoshu: A Yiddish Writer between Europe and America (Naya Lekht)
  • Platon Zubov. The Astrologer of Karabagh or the Establishment of the Fortress of Shushi 1752 (Marcus C. Levitt)
  • Mikhail Shishkin. Maidenhair (Muireann Maguire)
  • Vjenceslav Novak. A Tale of Two Worlds (Caryl Emerson)
  • Sheila Fitzpatrick. A Spy in the Archives: A Memoir of Cold War Russia (Michael K. Launer)
  • Malte Rolf. Soviet Mass Festivals, 1917–1991 (Elena V. Baraban)
  • Katerina Clark. Moscow, the Fourth Rome: Stalinism, Cosmopolitanism, and the Evolution of Soviet Culture, 1931–1941 (Matthew Jesse Jackson)
  • Katia Dianina. When Art Makes News: Writing Culture and Identity in Imperial Russia (Christopher Stolarski)
  • Aleksandra Shatskikh. Black Square: Malevich and the Origin of Suprematism (Jason Strudler)
  • Inna Naroditskaya. Bewitching Russian Opera: The Tsarina from State to Stage (Harlow Robinson)
  • Andrea Oppo, ed. Shapes of Apocalypse: Arts and Philosophy in Slavic Thought (Bernice Glatzer Rosenthal)
  • Piotr Piotrowski. Art and Democracy in Post-Communist Europe (Mary A. Nicholas)
  • Agata Pyzik. Poor but Sexy: Culture Clashes in Europe East and West (Jessica Zychowicz)
  • Gelinada Grinchenko and Tetiana Dziadevych, ed. Skhid/Zakhid: Istoriko-kul'turologichnyi zbirnyk (Sasha Razor)
  • Michael Plekon. Saints as They Really Are: Voices of Holiness in Our Time (Svetlana Cheloukhina)
  • Veronika Makarova, ed. Russian Language Studies in North America: New Perspectives from Theoretical and Applied Linguistics (Olga E. Kagan)


VOLUME 58, NUMBER 4 Winter 2014


  • Andrea Oppo: A “Kantian” Shakespeare: The Defense of Morality in Shestov’s First Work (abstract)
  • Leslie O’Bell:“After the Ball”: Tolstoy Revisits Childhood (abstract)
  • José Vergara: Kavalerov and Dedalus as Rebellious Sons and Artists: Yury Olesha’s Dialogue with Ulysses in Envy (abstract)
  • Conor Klamann: “A New Villon”: Modern Art as Theft in Works by Osip Mandelshtam, Boris Pilnyak, and Konstantin Vaginov (abstract)
  • Stanley Bill: Melting in the Mirror: Woman, Body, and Self in the Poetry of Czesław Miłosz (abstract)
  • Ludmila Isurin: “They call us names, they call us Russians!”: Nationality and Conceptual Non-equivalence (abstract)


  • Terrence O’Keeffe: The Long Hangover: Private and Public Memory in the Former Communist Lands


  • Cathy Popkin, ed. Anton Chekhov’s Selected Stories (Connor Doak)
  • Vasily Grossman. An Armenian Sketchbook (John Garrard)
  • Vyacheslav Pyetsukh. The New Moscow Philosophy (Russell Scott Valentino)
  • Valentina Brougher, Frank Miller, and Mark Lipovetsky, ed. and trans. 50 Writers: An Anthology of 20th Century Russian Short Stories (Sofya Khagi)
  • Jack V. Haney, trans. and ed. Long, Long Tales from the Russian North (Miriam Shrager)
  • Robert Louis Jackson. Close Encounters: Essays on Russian Literature (Elizabeth Blake)
  • Robert P. Hughes, Thomas A. Koster, and Richard Taruskin, ed. Freedom from Violence and Lies: Essays on Russian Poetry and Music by Simon Karlinsky (Polina Dimova)
  • Dina Khapaeva. Nightmare: From Literary Experiments to Cultural Project (Katherine Bowers)
  • Rodolphe Baudin. Alexandre Radichtchev, Le voyage de Pétersbourg à Moscou (1790) (Carrol F. Coates)
  • Lucia Aiello. After Reception Theory: Fedor Dostoevskii in Britain 1869–1935 (Megan Luttrell)
  • J. A. E. Curtis. The Englishman from Lebedian': A Life of Evgeny Zamiatin (1884–1937) (José Vergara)
  • Yuri Leving and Frederick H. White. Marketing Literature and Posthumous Legacies: The Symbolic Capital of Leonid Andreev and Vladimir Nabokov (Barry P. Scherr)
  • James Hodkinson and John Walker, ed. Deploying Orientalism in Culture and History: From Germany to Central and Eastern Europe (Ewa Thompson)
  • Olga Soboleva and Angus Wrenn. The Only Hope of the World: George Bernard Shaw and Russia (Sara Stefani)
  • Tine Roesen and Dirk Uffelmann, ed. Vladimir Sorokin’s Languages (Tatiana Filimonova)
  • David Williams. Writing Postcommunism: Towards a Literature of the East European Ruins (Cynthia Simmons)
  • Mark Bassin and Catriona Kelly, ed. Soviet and Post-Soviet Identities (Sarah Clovis Bishop)
  • Octavian Eşanu. Transition in Post-Soviet Art: The Collective Actions Group Before and After 1989 (Ruth Wallach)
  • Friederike Kind-Kovács and Jessie Labov, ed. Samizdat, Tamizdat, and Beyond: Transnational Media During and After Socialism (Emily D. Johnson)
  • Mark Andryczyk. The Intellectual as Hero in 1990s Ukrainian Fiction (Olha Tytarenko)
  • James Steffen. The Cinema of Sergei Parajanov (Olga Klimova)
  • Laura Pontieri. Soviet Animation and the Thaw of the 1960s (Vladimir Padunov)
  • Catherine Portuges and Peter Hames, ed. Cinemas in Transition: In Central and Eastern Europe after 1989 (Sunnie Rucker-Chang)
  • Gordana P. Crnković. Post-Yugoslav Literature and Film: Fires, Foundations, Flourishes (Zoran Milutinovic)
  • Tatjana Aleksic. The Sacrificed Body: Balkan Community Building and the Fear of Freedom (Kristin Bidoshi)
  • Family Parables (John K. Cox)
  • Larissa Fialkova and Maria Yelenevskaya. In Search of the Self: Reconciling the Past and the Present in Immigrants’ Experience (Margarita Levantovskaya)
  • Aleksei Fyodorovich Losev. The Dialectic of Artistic Form (Olga Lyanda-Geller)
  • Antoine Arjakovsky. The Way: Religious Thinkers of the Russian Emigration in Paris and Their Journal, 1925–1940 (Trevor Wilson)
  • Paul Keenan. St. Petersburg and the Russian Court, 1703–1761 (John Ellison)
  • Robert Lagerberg. Variation and Frequency in Russian Word Stress (Mark J. Elson)
  • Horace G. Lunt, 2nd Revised Edition and Inflectional Tables by Oscar E. Swan. Concise Dictionary of Old Russian 11th–17th Centuries (David K. Prestel)


VOLUME 58, NUMBER 3 Fall 2014



  • Jillian Porter: The Double, the Ruble, the Real: Counterfeit Money in Dostoevsky’s Dvoinik (abstract)
  • Eric Naiman: Kalganov (abstract)
  • Greta Matzner-Gore: Kicking Maksimov out of the Carriage: Minor Characters, Exclusion, and The Brothers Karamazov(abstract)
  • Stanislav Shvabrin: “. . . A Sob that Alters the Entire History of Russian Letters . . . “: Cincinnatus’s Plight, Tyutchev’s “Last Love” and Nabokov’s Metaphysics of Poetic Form (abstract)
  • Harriet Hustis and Maria Mostyka: The Starving Artist: Life, Death and the Role of the Storyteller in Varlam Shalamov’s “The Snake Charmer” and “Cherry Brandy” (abstract)
  • Hanne M. Eckhoff, Laura A. Janda, and Tore Nesset: Old Church Slavonic byti (abstract)


  • Mark Conliffe: Recovering Korolenko


  • Sibelan Forrester, Helena Goscilo and Martin Skoro, ed. Baba Yaga: The Wild Witch of the East in Russian Fairy Tales; Vladimir Yakovlevich Propp. The Russian Folktale (Jeanmarie Rouhier-Willoughby)
  • Gary Saul Morson. Prosaics and Other Provocations: Empathy, Open Time, and the Novel (Barry P. Scherr)
  • Jonathan Stone. Historical Dictionary of Russian Literature(Rachel Stauffer)
  • Carol Apollonio and Angela Brintlinger, ed. Chekhov for the 21st Century (Elizabeth Yellen)
  • Sharon Marie Carnicke. Checking out Chekhov: A Guide to the Plays for Actors, Directors, and Readers (Michael R. Katz)
  • Maxim D. Shrayer. I Saw It: Ilya Selvinsky and the Legacy of Bearing Witness to the Shoah (Marat Grinberg)
  • John MacKay. True Songs of Freedom: Uncle Tom’s Cabin in Russian Culture and Society (Carmen Finashina)
  • Leon Burnett and Emily Lygo, ed. The Art of Accommodation: Literary Translation in Russia(Boris Dralyuk)
  • David G. Roskies and Naomi Diamant. Holocaust Literature: A History and Guide (Halina Filipowicz)
  • Cyprian Norwid. Poems (Stanley Bill)
  • Radmila Gorup, ed. After Yugoslavia: The Cultural Spaces of a Vanished Land (Antje Postema)
  • Merdjanova, Ina. Rediscovering the Umma: Muslims in the Balkans between Nationalism and Transnationalism (K. E. v. Wittelsbach)
  • James Hodkinson and John Walker, ed. Deploying Orientalism in Culture and History: From Germany to Central and Eastern Europe (Ewa Thompson)
  • Marina Frolova-Walker and Jonathan Walker. Music and Soviet Power, 1917–1932 (Theodora Kelly Trimble)
  • Sarah Warren. Mikhail Larionov and the Cultural Politics of Late Imperial Russia (Byron Lindsey)
  • Anna Kuxhausen. From The Womb to the Body Politic: Raising the Nation in Enlightenment Russia (Ula Lukszo Klein)
  • Victor Leontovitsch. The History of Liberalism in Russia(Rochelle Goldberg Ruthchild)
  • Priscilla Hunt and Svitlana Kobets, ed. Holy Foolishness in Russia: New Perspectives (Peter A. Rolland)
  • Irina Sandomirskaia. Ocherki kriticheskoi teorii i biopolitiki iazyka (Olga Mukhortova)
  • Edmund Pech. Ein Staat — Eine Sprache?: Deutsche Bildungspolitik und Autochthone Minderheiten im 20. Jahrhundert. Die Sorben im Vergleich mit Polen, Dänen und Nordfriesen (Charles Wukasch)
  • Laura A. Janda, Anna Endresen, Julia Kuznetsova, Olga Lyashevskaya, Anastasia Makarova, Tore Nesset, and Svetlana Sokolova. Why Russian Aspectual Prefixes Aren’t Empty: Prefixes as Verb Classifiers(Irina Ivliyeva)
  • A. V. Kurova. Metodicheskii podkhod k ispol’zovaniiu kross-kul’turnykh proektov v sisteme povysheniia kvalifikatsii uchitelei inostrannogo iazyka (Ekaterina Nemtchinova)


VOLUME 58, NUMBER 2 Summer 2014


  • Marko Pavlyshyn: Experiments with Audiences:  The Ukrainian and Russian Prose of Kvitka-Osnovianenko (abstract)
  • Marianna Landa: Symbolism and Revolution: On Contradictions in Maximilian Voloshin’s Poems on Russia and Terror in the Crimea (1917–1920s) (abstract)
  • Robert Efird: Deleuze on Tarkovsky: The Crystal-Image of Time in Steamroller and Violin (abstract)
  • Ljiljana Šarić: Moving Into, Away, and Where Else? A Semantic Analysis of the Verbal Prefix u- in Bosnian/Croatian/Serbian  (abstract)
  • George Rubinstein: Russian Multiple Correlations as Binary Aspectual Oppositions (abstract)                    
  • Oscar Swan: Just How Important is Explanation?: A Response (abstract)  


  • Robert L. Belknap, 1929–2014 (Liza Knapp and Robin Feuer Miller)


  • Joe Peschio. The Poetics of Impudence and Intimacy in the Age of Pushkin (Alyssa Dinega Gillespie)
  • Gary Rosenshield. Challenging the Bard: Dostoevsky and Pushkin, a Study of Literary Relationship (Priscilla Meyer) 
  • Julian W. Connolly.  Dostoevsky’s The Brothers Karamazov (Susanne Fusso)   
  • Donna Tussing Orwin, ed.  Anniversary Essays on Tolstoy (Amy Mandelker)
  • Pavel Basinskii. Sviatoi protiv L'va. Ioann Kronshtadtskii i Lev Tolstoi: istoriia odnoi vrazhdy (Hugh McLean)
  • Steven A. Usitalo.  The Invention of Mikhail Lomonosov:  A Russian National Myth (Marcus C. Levitt)
  • Anindita Banerjee.  We Modern People: Science Fiction and the Making of Russian Modernity (Barry P. Scherr)
  • Elena Glazov-Corrigan. Art after Philosophy: Boris Pasternak’s Early Prose (Timothy D. Sergay) 
  • Daniil Kharms.  “I Am A Phenomenon Quite Out Of The Ordinary”: The Notebooks, Diaries and Letters of Daniil Kharms (Geoff Cebula)
  • Lada Panova and Sarah Pratt, eds. The Many Facets of Mikhail Kuzmin: A Miscellany (Polina Barskova)
  • Julia Vaingurt.  Wonderlands of the Avant-Garde: Technology and the Arts in Russia of the 1920s (Lara Szypszak)
  • John Bertram and Yuri Leving, eds.  Lolita, The Story of a Cover Girl: Vladimir Nabokov’s Novel in Art and Design (Julian W. Connolly) 
  • Magdalena Kay.  In Gratitude for All the Gifts: Seamus Heaney and Eastern Europe (Irena Grudzińska-Gross)
  • Muireann Maguire, ed. and trans.  Red Spectres: Russian Gothic Tales from the Twentieth Century (Jonathan Stone) 
  • Henry R. Cooper, Jr., ed. An Anthology of Croatian Literature (K.E. v. Wittelsbach)
  • Teresa Murjas, ed. and trans.  Invisible Country: Four Polish Plays (Joanna Kot)
  • Paul Manning. Strangers in a Strange Land: Occidentalist Publics and Orientalist Geographies in Nineteenth-Century Georgian Literature (Julie A. Christensen) 
  • Aleksei Semenenko. The Texture of Culture: An Introduction to Yuri Lotman’s Semiotic Theory (Alla Kourova)
  • Paul R. Gregory. Women of the Gulag: Portraits of Five Remarkable Lives (David J. Galloway)
  • Svetlana Adonyeva and Laura J. Olson. The Worlds of Russian Village Women: Tradition, Transgression, Compromise (Mariya Lesiv)  
  • Mirjam Zadoff. Next Year in Marienbad: The Lost Worlds of Jewish Spa Culture (Emily D. Johnson) 
  • Kevin Bartig. Composing for the Red Screen: Prokofiev and Soviet Film (Christina K. Guillaumier) 
  • Kenneth M. Smith.  Skryabin, Philosophy and the Music of Desire (Brad Michael Damaré)
  • Edwin Trommelen. Davai!: The Russians and Their Vodka (John Ellison)
  • Kate (Kathryn L.) Brown.  Plutopia:  Nuclear Families, Atomic Cities, and the Great Soviet and American Plutonium Disasters (Michael K. Launer)
  • Irina Ivanova, ed.  Lev Jakubinskij, une linguistique de la parole (URSS, années 1920–1930) (Irina Mikaelian) 
  • Fyodor Dostoevsky.  Krotkaia: Fantasticheskii rasskaz / The Meek One: A Fantastic Story (An Annotated Russian Reader) (Anna A. Alsufieva)


VOLUME 58, NUMBER 1 Spring 2014


  • Stephanie Sandler:  News That Stays New                                                                      


  • Greta Matzner-Gore: Gogol’s Language of Instability: “The Tale of How Ivan Ivanovich Quarreled with Ivan Nikiforovich” and the Problem of Identity (abstract)
  • Gary Rosenshield: Dostoevsky’s Notes from the House of the Dead: The Problem of Pain (abstract)
  • Henrietta Mondry: In Praise of Ethnic Dress: Konstantin Leontiev’s Politics of Diversity (abstract)
  • Marina Rojavin: If the Swallow Made the Prince Happy: Translating Wilde into Russian (abstract)
  • Geoffrey Cebula: Aleksandr Tufanov’s Ushkuiniki, Historicist Zaum', and the Creation of OBERIU (abstract)
  • Oscar Swan: Sarah Palin był duży błąd [Sarah Palin was a big mistake]: AA and the in situ learning of Polish (abstract)


  • Richard R.Sheldon, 1932–2014 (Barry. P. Scherr)
  • Karl Kramer, 1934–2014  (Katarzyna Dziwirek)


  • Michael Wachtel.  A Commentary to Pushkin’s Lyric Poetry (Ronald Vroon)
  • Alyssa Dinega Gillespie, ed. Taboo Pushkin: Topics, Texts, Interpretations (Catherine O’Neil)
  • Mikhail Weisskopf.  The Veil of Moses: Jewish Themes in Russian Literature of the Romantic Era (Hugh McLean) 
  • Ksana Blank.  Dostoevsky’s Dialectics and the Problem of Sin (Steven Cassedy)
  • Robert Reid and Joe Andrew, eds.  Aspects of Dostoevskii: Art, Ethics and Faith (Eugenia Kapsomera Amditis) 
  • Louise McReynolds. Murder Most Russian:  True Crime and Punishment in Late Imperial Russia (Katherine Bowers)  
  • Andrew D. Kaufman. Understanding Tolstoy (Megan Luttrell)  
  • Stephen M. Norris and Willard Sunderland, eds.  Russia’s People of Empire: Life Stories from Eurasia, 1500 to the Present (Katie Lynn)
  • Katherine Pickering Antonova. An Ordinary Marriage: The World of a Gentry Family in Provincial Russia (Irina Avkhimovich)          
  • Eric Laursen. Toxic Voices: The Villain from Early Soviet Literature to Socialist Realism (Keith Livers) 
  • Lidiia Ginzburg.  Prokhodiashchie kharaktery: Proza voennykh let; Zapiski blokadnogo cheloveka; Emily Van Buskirk and Andrei Zorin, eds.  Lydia Ginzburg’s Alternative Literary Identities: A Collection of Articles and New Translations (Jane Gary Harris)
  • Angela Brintlinger. Chapaev and His Comrades:  War and the Russian Literary Hero across the Twentieth Century (Byron Lindsey) 
  • Elena Kravchenko.  The Prose of Sasha Sokolov: Reflections on/of the Real (Larissa Rudova)  
  • Sasha Sokolov.  In the House of the Hanged: Essays and Vers Libres (Cynthia Simmons)
  • Leo Tolstoy. Childhood, Boyhood, Youth (Michael Katz)  
  • Wiesław Myśliwski.  Stone Upon Stone (David Williams)
  • Mikhail Krutikov. From Kabbalah to Class Struggle: Expressionism, Marxism, and Yiddish Literature in the Life and Work of Meir Wiener (Nadja Berkovich)
  • Carmen Bugan. Seamus Heaney and East European Poetry in Translation:  Poetics of Exile (Connor Doak)  
  • Jack Feuillet and Marie Vrinat-Nikolov, eds.  Revue des études slaves, tome quartre-vingt-unième, Fascicule 2–3: La Bulgarie du communisme à l’Union européenne: Langue, littérature, medias (Maria Hristova) 
  • Irina Belobrovtseva, Aurika Meimre, and Lazar Fleishman, eds.  Avoti: Trudy po balto-rossiiskim otnosheniiam i russkoi literature.  V chest' 70-letiia Borisa Ravdina. Part I and Part II(Tomas Venclova) 
  • Richard Bidlack and Nikita Lomagin. The Leningrad Blockade, 1941–1944: A New Documentary History from the Soviet Archives (Barry P. Scherr) 
  • E. L. Magerovskii, ed. Gosudarstvennyi terror v Sovetskom Soiuze, 1917–1984: Sbornik dokumentov (Andrew M. Drozd)
  • Barbara Evans Clements.  A History of Women in Russia: From the Earliest Times to the Present (Jenny Kaminer) 
  • Miriam Neirick. When Pigs Could Fly and Bears Could Dance: A History of the Soviet Circus (Robert Crane) 
  • Alexander Ivashkin and Andrew Kirkman, eds.  Contemplating Shostakovich: Life, Music and Film (Christina K. Guillaumier) 
  • Stephen M. Norris.  Blockbuster History in the New Russia: Movies, Memory, and Patriotism (Elena V. Baraban) 
  • Jeremy Hicks. First Films of the Holocaust: Soviet Cinema and the Genocide of the Jews, 1938–1946 (Olga Mukhortova) 
  • Vlastimir Sudar.  A Portrait of the Artist as a Political Dissident: The Life and Work of Aleksandar Petrović (Andrew Wachtel) 
  • Aida Vidan and Gordana P. Crnković, eds.  In Contrast: Croatian Film Today (Tatjana Aleksic)
  • Mikhail Epstein. The Transformative Humanities:  A Manifesto (John Ellison) 
  • Marion Bowman and Ülo Valk, eds.  Vernacular Religion in Everyday Life: Expressions of Belief (Natalie Kononenko)


VOLUME 57, NUMBER 4 Winter 2013


  • Pål Kolstø and Ulrich Schmid: Fame, Sainthood and Iurodstvo: Patterns of Self-Presentation in Tolstoi's Life Practice (abstract)
  • Alexander Burry: A Stony Vengeance: Donjuanism and Retribution in Anna Karenina (abstract)
  • Mark Pettus: Staging “Hamlet”: The Ethical and Aesthetic Dimensions of Space in Pasternak’s Doctor Zhivago (abstract)
  • Petre Petrov: The Societ Gnomic (On the Peculiarities of Generic Statements in Stalinist Officialese) (abstract)
  • Yuliya Minkova: Our Man in Chile, or Victor Jara’s Posthumous Life in Soviet Media and Popular Culture (abstract)
  • Frank Gladney: On the Syntax, Morphology, and Semantics of Russian Verbal Aspect (abstract)


  • Caryl Emerson: Tolstoy’s 1812 in the Academies


  • N. N. Pokrovskii and G. D. Lenkhoff [Lenhoff], eds. Stepennaia kniga tsarskogo rodosloviia po drevneishim spiskam: Teksty i kommentarii v trekh tomakh [The Book of Degrees of the Royal Genealogy: A Critical Edition Based on the Oldest Known Manuscripts] (Priscilla Hunt)
  • Jane T. Costlow. Heart-Pine Russia: Walking and Writing the Nineteenth-Century Forest (Andrew R. Durkin)
  • Ingrid Kleespies. A Nation Astray: Nomadism and National Identity in Russian Literature (Dale E. Peterson)
  • Stefania Torri. Dostojewskij in der deutschen und italienischen Literatur: Eine komparative Studie (1881–1927) (Irene Masing-Delic)
  • Catherine Depretto, ed. Un autre Tolstoï (Maria Zalambani)
  • Alexander Etkind. Internal Colonization: Russia’s Imperial Experience (Katya Hokanson)
  • Judith Wermuth-Atkinson. The Red Jester: Andrei Bely’s Petersburg as a Novel of the European Modern (Jason Merrill)
  • Muireann Maguire. Stalin’s Ghosts: Gothic Themes in Early Soviet Literature (Barry P. Scherr)
  • Siggy Frank. Nabokov’s Theatrical Imagination (Olga Voronina)
  • Vladimir Voinovich. A Displaced Person: The Later Life and Extraordinary Adventures of Private Ivan Chonkin (Margaret Ziolkowski)
  • Lloyd E. Berry and Robert O. Crummey, eds. Rude and Barbarous Kingdom: Russia in the Accounts of Sixteenth-Century English Voyagers; John Ledyard. John Ledyard's Journey through Russia and Siberia, 1787–1788: The Journals and Selected Letters; Perry McDonough Collins. Siberian Journey down the Amur to the Pacific, 1856–1857 (Maksim Hanukai)
  • Anthony Cross, ed. A People Passing Rude: British Responses to Russian Culture (Alexander Burry)
  • Jonathan Bolton. Worlds of Dissent: Charter 77, The Plastic People of the Universe, and Czech Culture under Communism (Andrew M. Drozd)
  • Mindaugas Kvietkauskas, ed. Transitions of Lithuanian Postmodernism: Lithuanian Literature in the Post-Soviet Period (Tatiana Filimonova)
  • Alexander Herzen. A Herzen Reader (Ilya Kliger)
  • Boris Pasternak. My Sister Life and The Zhivago Poems (Boris Dralyuk)
  • Alexander Vvedensky. An Invitation for Me to Think (Geoff Cebula)
  • Kirill Medvedev. It’s No Good Poems: / Essays / Actions (Stephanie Sandler)
  • Maya Kucherskaya. Faith and Humor: Notes from Muscovy (Olga Mesropova)
  • Dennis G. Ioffe and Frederick H. White, eds. The Russian Avant-Garde and Radical Modernism: An Introductory Reader (Connor Doak)
  • Juliet Bellow. Modernism on Stage: The Ballets Russes and the Parisian Avant-Garde (Svetlana Cheloukhina)
  • Rachel S. Platonov. Singing the Self: Guitar Poetry, Community, and Identity in the Post-Stalin Period (Thomas J. Garza)
  • Anne E. Gorsuch. All This Is Your World: Soviet Tourism at Home and Abroad after Stalin (Emily D. Johnson)
  • Francis D. Raška. The Long Road to Victory: A History of Czechoslovak Exile Organizations (Eva Eckert)
  • Kristen Ghodsee. Lost in Transition: Ethnographies of Everyday Life after Communism (Emily D. Johnson)
  • Igal Halfin. Red Autobiographies: Initiating the Bolshevik Self (Rebecca Stanton)
  • Donald Ostrowski and Marshall T. Poe, eds. Portraits of Old Russia: Imagined Lives of Ordinary People, 1300–1725 (Michael A. Pesenson)
  • Tomasz Kizny with Dominique Roynette. Wielki Terror: 1937–1938 (Joanna Madloch)
  • Alina Israeli. What you always wanted to know about Russian grammar
        But were afraid to ask
    (Benjamin Rifkin)


VOLUME 57, NUMBER 3 Fall 2013


  • ULA LUKSZO KLEIN: The Orientalist’s Gaze in Mariusz Wilk’s Wołoka (abstract)
  • PAVLO SHOPIN: Voroshylovhrad Lost: Memory and Identity in a Novel by Serhiy Zhadan (abstract)
  • LONNY HARRISON: The Numinous Experience of Ego Transcendence in Dostoevsky (abstract)
  • CHLOË KITZINGER: “This Ancient, Fragile Vessel”: Degeneration in Bely’s Petersburg (abstract)
  • IRENE MASING-DELIC: Nabokov’s Mary as a Tragicomedy of Errors and Homage to Blok (abstract)
  • ADRIAN WANNER: Lolita and Kofemolka: Vladimir Nabokov’s and Michael Idov’s Self-Translations from English into Russian (abstract)


  • ROMAN ROMANCHUK: Confronting Ukrainian Modernism: Some New and Recent Translations of Poetry


  • Irina Karlsohn. Poiski Rusi nevidimoi: Kitezhskaia legenda v russkoi kul'ture. 1843–1940 (LISA WOODSON)
  • Irina Reyfman. Rank and Style: Russians in State Service, Life, and Literature (JOHN ELLISON)
  • Julia Berest. The Emergence of Russian Liberalism: Alexander Kunitsyn in Context, 1783–1840 (RICHARD TEMPEST)
  • Anton A. Fedyashin. Liberals under Democracy: Modernization and Civil Society in Russia, 1866–1904 (LOUISE MCREYNOLDS)
  • Carol Apollonio, ed. The New Russian Dostoevsky: Readings for the Twenty-First Century (KATE HOLLAND)
  • Boris Dralyuk. Western Crime Fiction Goes East: The Russian Pinkerton Craze 1907–1934 (BARRY P. SCHERR)
  • Yuri Leving, ed. Anatomy of a Short Story: Nabokov’s Puzzles, Codes, “Signs and Symbols” (JOSE VERGARA)
  • Evgeny Dobrenko and Galin Tihanov, eds. A History of Russian Literary Criticism: The Soviet Age and Beyond (MATTHEW MCGARRY)
  • Bartłomiej Szyndler. Czy Sejm Czteroletni uchwalił Konstytucję 3 maja? Na tropie mitów narodowych; Alex Storozynski. The Peasant Prince: Thaddeus Kosciuszko and the Age of Revolution (HALINA FILIPOWICZ)
  • Liubov Krichevskaya. No Good Without Reward: Selected Writings. A Bilingual Edition (JOE PESCHIO)
  • Dubravka Ugrešić. Karaoke Culture (TOMISLAV LONGINOVIĆ)
  • Polina Barskova. The Zoo in Winter: Selected Poems (MARIA KHOTIMSKY)
  • Jiří Hájíček. Rustic Baroque (MILA SASKOVA-PIERCE)
  • Elaine Rusinko, ed. and trans. “God Is a Rusyn”: An Anthology of Contemporary Carpatho-Rusyn Literature (STEFAN M. PUGH)
  • Harold B. Segel, trans. and ed. The Walls behind the Curtain: East European Prison Literature, 1945–1990 (DAVID J. GALLOWAY)
  • Harriet Murav. Music from a Speeding Train: Jewish Literature in Post-Revolution Russia (JUDITH DEUTSCH KORNBLATT)
  • Joseph Sherman, ed. From Revolution to Repression: Soviet Yiddish Writing, 1917–1952 (BARBARA HENRY)
  • Eliyana R. Adler. In Her Hands: The Education of Jewish Girls in Tsarist Russia (GARY CLABAUGH)
  • Oksana Zabuzhko. Fieldwork in Ukrainian Sex (MARINA ROJAVIN)
  • Serhyi Bilenky. Romantic Nationalism in Eastern Europe: Russian, Polish, and Ukrainian Political Imaginations (EWA THOMPSON)
  • Matthew Rampley, ed. Heritage, Ideology, and Identity in Central and Eastern Europe: Contested Pasts, Contested Presents (MILA SASKOVA-PIERCE)
  • Jelena Milojković-Djurić, ed. Balkan Cultural Legacies: Historical, Literary, and Fine Arts Perceptions (K. E. V. WITTELSBACH)
  • Patrick Hyder Patterson. Bought and Sold: Living and Losing the Good Life in Socialist Yugoslavia (GORDANA P. CRNKOVIĆ)
  • Mirjana N. Dedaić and Mirjana Mišković-Luković, eds. South Slavic Discourse Particles (ANASTASIA SMIRNOVA)
  • ven Gustavsson. Standard Language Differentiation in Bosnia and Herzegovina: Grammars, Language Textbooks, Readers (STEPHEN DICKEY)
  • Midhat Ridjanović. Bosnian for Foreigners: With a Comprehensive Grammar (MELISSA WITCOMBE)
  • Natalia Strelkova. Introduction to Russian-English Translation: Tactics and Techniques for the Translator (OLGA DOBRUNOFF)




Organizers: Dieter De Bruyn and Michel De Dobbeleer

  • Dieter De Bruyn and Michel De Dobbeleer: Introduction: Classics Interpreted: Graphic Narrative Adaptation of Slavic Literary Works
  • Katy Sosnak: The Many Faces of Raskolnikov: Prestuplenie i nakazanie as 1950s Popaganda (abstract)
  • Michel De Dobbeleer and Dieter De Bruyn: Graphic Grotesque? Comics Adaptations of Bohumil Hrabal and Bruno Schulz (abstract)
  • José Alaniz: The([Post-] Soviet) Zone of Dystopia: Voronovich/Tkalenko’s Sterva (abstract)


  • Kristina Toland: Rozanov’s Prosopopeia: Voices from Beyond the Grave of Autobiography (abstract)
  • James McGavran: Laughing like a Child in Two Mayakovsky Poems (abstract)
  • Hyug Ahn: Lexicalization Pattern of the Verbs of Speaking: Categorical Compositionality in Russian (abstract)


  • Vladimir Feodorovich Markov, 1920–2013 (Ronald Vroon)


  • Svetlana Boym. Another Freedom: The Alternative History of an Idea (Barry P. Scherr)
  • Rebecca Jane Stanton. Isaac Babel and the Self-Invention of Odessan Modernism (Duncan White)
  • Olga Adamova-Sliozberg. My Journey: How One Woman Survived Stalin’s Gulag (Yasha Klots)
  • Orlando Figes. Just Send Me Word: A True Story of Love and Survival in the Gulag (Elena Katz)
  • George M. Young. The Russian Cosmists: The Esoteric Futurism of Nikolai Fedorov and His Followers (Jeff Love)
  • Nikolai Krementsov. A Martian Stranded on Earth: Alexander Bogdanov, Blood Transfusions, and Proletarian Science (Eric Naiman)
  • Alexander Vaschenko and Claude Clayton Smith, eds. and trans. The Way of Kinship: An Anthology of Native Siberian Literature (Gerald E. Mikkelson)
  • Thorsten Botz-Bornstein. Aesthetics and Politics of Space in Russia and Japan: A Comparative Philosophical Study (Anindita Banerjee)
  • Jacob Edmond. A Common Strangeness: Contemporary Poetry, Cross-Cultural Encounter, Comparative Literature (Sarah Clovis Bishop)
  • Ivan D. Sytin, et al. My Life for the Book: The Memoirs of a Russian Publisher (Boris Dralyuk)
  • Galya Diment. A Russian Jew of Blooomsbury: The Life and Times of Samuel Koteliansky (Amelia Glaser)
  • Hilary Pilkington, Elena Omel'chenko, and Al'bina Garifzianova. Russia’s Skinheads: Exploring and Rethinking Subcultural Lives (Brian James Baer)
  • Novica Tadić. Assembly (Masha Belyavski-Frank)
  • Miljenko Jergović. Mama Leone (Nataša Milas)
  • Daniel Šuber and Slobodan Karamanić, eds. Retracing Images: Visual Culture after Yugoslavia (Sibelan Forrester)
  • Libuša Vajdová and Róbert Gáfrik, eds. ‘New Imagined Communities’: Identity Making in Eastern and South-Eastern Europe (Andrew M. Drozd)
  • Dieter De Bruyn and Kris Van Heuckelom, eds. (Un)masking Bruno Schulz: New Combinations, Further Fragmentations, Ultimate Reintegrations (Ewa Wampuszyc)
  • Nina Gurianova. The Aesthetics of Anarchy: Art and Ideology in the Early Russian Avant-Garde (Alex Spektor)
  • Albert Baiburin, Catriona Kelly, and Nikolai Vakhtin, eds. Russian Cultural Anthropology after the Collapse of Communism (Jeanmarie Rouhier-Willoughby)
  • Irina Papkova. The Orthodox Church and Russian Politics (Ksenia Radchenko)
  • Mateusz Werner, ed. Polish Cinema Now! Focus on Contemporary Polish Cinema (Kinga Kosmala)
  • Andrew L. Jenks. The Cosmonaut Who Couldn’t Stop Smiling: The Life and Legend of Yuri Gagarin (Michael K. Launer)
  • Vittorio Springfield Tomelleri, Manana Topadze, and Anna Lukianowicz, eds.  Languages and Cultures in the Caucasus: Papers from the International Conference “Current Advances in Caucasian Studies,” Macerata, January 21–23, 2010 (Rachel Stauffer)
  • Tijmen Pronk and Rick Derksen, eds. Accent Matters: Papers on Balto-Slavic Accentology (Steven Young)
  • Katarzyna Dziwirek and Barbara Lewandowska-Tomaszczyk. Complex Emotions and Grammatical Mismatches: A Contrastive Corpus-Based Study (Ljiljana Šarić)
  • Veronika Makarova, ed. Russian Language Studies in North America: New Perspectives from Theoretical and Applied Linguistics (Edie Furniss)
  • Grammatica (Richard Robin)



Russell Valentino. New Frontiers of Translation in the 21st Century (The Globe, The Market, The Field). In Honor of the Life and Work of Michael Henry Heim.


  • Stijn Vervaet: Facing the Legacy of the 1990s: Saša Ilić’s Berlinsko okno (abstract)
  • Eugene Ostashevsky: “Numbers are not bound by order”: The Mathematical Play of Daniil Kharms and his Associates (abstract)
  • Marianna Landa: The Poetic Voice of Cherubina de Gabriak in Russian Symbolism (abstract)
  • Sarah Ruth Lorenz: Realist Convictions and Revolutionary Impatience in the Criticism of N. A. Dobroliubov (abstract)


  • Maja Trochimczyk: What is Polish Music? Four Books and Answers to Four Different Questions


  • Gary Saul Morson. The Long and Short of It: From Aphorism to Novel (Barry P. Scherr)  
  • Lev Gomolitskii. Sochineniia russkogo perioda (Leonid Livak)
  • Yury Tynyanov. Young Pushkin: A Novel (Gerald E. Mikkelson)
  • Anthony Briggs. Brief Lives: Fyodor Dostoevsky (Charles Arndt III)
  • Renata Gal'tseva and Irina Rodnianskaia. K portretam russkikh myslitelei: Aleksandr Pushkin, Fedor Dostoevskii, Vladimir Solov'ev … [i dr.] (Vera Zubarev)
  • Karen Rosneck. Understanding Nadezhda Khvoshchinskaia’s Short Story Collection An Album: Groups and Portraits: The Literary Innovations of a Nineteenth-Century Russian Writer (John Ellison)
  • Yuri Leving. Keys to The Gift: A Guide To Vladimir Nabokov’s Novel (Kiun Hwang)
  • Marcus C. Levitt. The Visual Dominant in Eighteenth-Century Russia (Katherine Bowers)
  • Karen Petrone. The Great War in Russian Memory (Barry P. Scherr)
  • Rina Lapidus. Jewish Women Writers in the Soviet Union (Henrietta Mondry)
  • Liubov Kurtynova-D'Herlugnan. The Tsar’s Abolitionists: Languages of Rationalization and Self-Description in the Russian Empire (Claude Carey)
  • Russell E. Martin. A Bride for the Tsar: Bride-Shows and Marriage Politics in Early Modern Russia (Charles J. Halperin)
  • Barbara Alpern Engel. Breaking the Ties that Bound: The Politics of Marital Strife in Late Imperial Russia (Katie Lynn)
  • David Brandenberger. Propaganda State In Crisis: Soviet Ideology, Indoctrination, and Terror under Stalin, 1927–1941 (Eric Laursen)
  • Marjorie L. Hilton. Selling to the Masses: Retailing in Russia, 1880–1930 (Frederick H. White) 
  • Lewis H. Siegelbaum, ed. The Socialist Car: Automobility in the Eastern Bloc (Tim Harte)
  • Ilya Vinkovetsky. Russian America: An Overseas Colony of a Continental Empire, 1804–1867 (Ingrid Kleespies)
  • Yasmine Beverly Rana. The War Zone Is My Bed and Other Plays (Dasha C. Nisula)
  • Nariman Skakov. The Cinema of Tarkovsky: Labyrinths of Space and Time (Elise Thorsen)
  • Marek Haltof. Polish Film and the Holocaust: Politics and Memory (Erin Alpert)
  • Michelle Woods. Censoring Translation: Censorship, Theatre, and the Politics of Translation (Peter Steiner)
  • Jan Bažant, Nina Bažantová, and Frances Starn, eds. The Czech Reader: History, Culture, Politics (Andrew M. Drozd) 
  • Andrejs Plakans. A Concise History of the Baltic States (Oksana Ingle)
  • Michele A. Berdy.The Russian Word’s Worth: A Humorous and Informative Guide to Russian Language, Culture, and Tradition (Valerii Polkovsky)
  • Michael Mucz. Baba’s Kitchen Medicines: Folk Remedies of Ukrainian Settlers in Western Canada (Natalie Kononenko)
  • David Hoffmann. Cultivating the Masses: Modern State Practices and Soviet Socialism, 1914–1939 (Petre Petrov)
  • Robert O. Crummey. Old Believers in a Changing World (T. M. Watson)
  • Brian P. Bennett. Religion and Language in Post-Soviet Russia (Michael S. Gorham)





Organizer: Caryl Emerson

  • Caryl Emerson: Headnote
  • N. L. LEIDERMAN: The Intellectual Worlds of Sigizmund Krzhizhanovsky (abstract)
  • KAREN LINK ROSENFLANZ: Overturned Verticals and Extinguished Suns: Facets of Krzhizhanovsky’s Fourth Dimension (abstract)
  • ALISA BALLARD: Быт Encounters Бы: Krzhizhanovsky’s Theater of Fiction (abstract)
  • CARYL EMERSON: Krzhizhanovsky as a Reader of Shakespeare and Bernard Shaw (abstract)


  • AMY SINGLETON ADAMS: The Blood of Children: Petrushevskaia’s “Our Crowd” and the Russian Easter Tale (abstract)


  • Michael Henry Heim (Ronald Vroon)
  • Ladislav Matějka (Herbert J. Eagle)
  • Omry Ronen (Herbert J. Eagle)


  • Boris Pasternak. Doctor Zhivago (Elizabeth Yellen)
  • Radislav Lapushin. “Dew on the Grass”: The Poetics of Inbetweenness in Chekhov (Anya Hamrick-Nevinglovskaya)
  • Dina Khapaeva. Koshmar: Literatura i zhizn' (Svitlana Krys)
  • Rodolphe Baudin. Nikolaï Karamzine à Strasbourg: Un écrivain-voyageur russe dans l’Alsace révolutionnaire (1789) (Rimma Garn)
  • A. S.Korndorf. Dvortsy khimery: Illiuzornaia arkhitektura i politicheskie alliuzii pridvornoi stseny (Marcus C. Levitt)
  • Aleko Konstantinov. Bai Ganyo: Incredible Tales of a Modern Bulgarian (Maria Hristova)
  • Michael Khodarkovsky. Bitter Choices: Loyalty and Betrayal in the Russian Conquest of the North Caucasus (Rachel Stauffer)
  • Barbara Henry. Rewriting Russia: Jacob Gordin’s Yiddish Drama (Marat Grinberg)
  • Jarrod Tanny. City of Rogues and Schnorrers: Russia’s Jews and the Myth of Old Odessa (Michael R. Katz)
  • Mark D. Steinberg. Petersburg Fin de Siècle (Bernice Glatzer Rosenthal)
  • Alfred Thomas. Prague Palimpsest: Writing, Memory, and the City (Julie Hansen)
  • Scott M. Kenworthy. The Heart of Russia: Trinity-Sergius, Monasticism, and Society after 1825 (Charles Arndt III)
  • Birgit Beumers, ed. Directory of World Cinema: Russia (Hannah Frank)
  • Sally West. I Shop In Moscow: Advertising and the Creation of Consumer Culture in Late Tsarist Russia (Boris Dralyuk)
  • Hannes Grandits and Karin Taylor, eds. Yugoslavia's Sunny Side: A History of Tourism in Socialism (1950’s–1980’s) (Rasa Baločkaitė)                               
  • Michael David-Fox. Showcasing the Great Experiment: Cultural Diplomacy and Western Visitors to the Soviet Union, 1921–1941 (Barry P. Scherr)
  • Wendy Rosslyn and Alessandra Tosi. eds. Women in Nineteenth-Century Russia: Lives and Culture (Benjamin M. Sutcliffe)
  • Rochelle Goldberg Ruthchild. Equality and Revolution: Women’s Rights in the Russian Empire, 1905–1917 (Karen Rosneck)
  • Maxim D. Shrayer. Waiting for America: A Story of Emigration (Marina Rojavin)
  • Hanne Martine Eckhoff. Old Russian Possessive Constructions. A Construction Grammar Approach (Andrii Danylenko)
  • Frederik Kortlandt. Selected Writings on Slavic and General Linguistics (Irina Ivliyeva)
  • Wilma Rethage. Strukturelle Besonderheiten des Russischen in Deutschland: Kontaktlinguistische und soziolinguistische Aspekte (Gary H. Toops)




  • Irina Paperno: What, Then, Shall We Do: Tolstoy’s Way


  • JOHN LYLES:  Makar Devushkin as Eligible Bachelor? – A Reexamination of Varenka's Relationship with Devushkin in Dostoevsky's Poor Folk (abstract)
  • BRIAN R. JOHNSON: Diagnosing Prince Myshkin (abstract)
  • IRENE MASING-DELIC: Wagner, Lang and Mythopoeic Muddle in Pnin's German Department (abstract)
  • EMILY WANG: Acmeist Mythopoetics: Nikolai Gumilev, Viacheslav Ivanov, and “Eidolology” (abstract)
  • SVETOSLAV PAVLOV: Speech Individualization in Pasternak's Translations of Shakespeare: Lear and Claudius (abstract)


  • KIRSTEN LODGE:  Recent Polish Literature: Fantasy, Time, and Intertwining Worlds


  • Caryl Emerson.  All the Same the Words Don't Go Away: Essays on Authors, Heroes, Aesthetics, and Stage Adaptations from the Russian Tradition (Marina Aptekman)
  • Lina Steiner.  For Humanity's Sake: The Bildungsroman in Russian Culture (Gary Saul Morson)
  • Victoria Frede. Doubt, Atheism, and the Nineteenth-Century Russian Intelligentsia (Lewis Bagby)
  • Marina Aptekman. Jacob's Ladder: Kabbalistic Allegory in Russian Literature (Nadja Berkovich)
  • Vera Tolz. Russia's Own Orient: The Politics of Identity and Oriental Studies in the Late Imperial and Early Soviet Periods (Emily D. Johnson)
  • Cristina Vatulescu.  Police Aesthetics: Literature, Film and the Secret Police in Soviet Times (Eric Laursen) 
  • Evgeny Dobrenko and Marina Balina, eds. The Cambridge Companion to Twentieth-Century Russian Literature (Andrew M. Drozd)
  • Robert Reid and Joe Andrew, eds. Turgenev: Art, Ideology, and Legacy (Dale E. Peterson)
  • Justin Weir.  Leo Tolstoy and the Alibi of Narrative (Ani Kokobobo)
  • Stuart Goldberg.  Mandelstam, Blok, and the Boundaries of Mythopoetic Symbolism (Lindsay Ceballos)
  • Dana Dragunoiu. Vladimir Nabokov and the Poetics of Liberalism (Stanislav Shvabrin)
  • Irena Grudzinska Gross.  Czesław Miłosz and Joseph Brodsky: Fellowship of Poets (Clare Cavanagh)
  • Sanna Turoma. Brodsky Abroad: Empire, Tourism, Nostalgia (Ross Ufberg)
  • Lisa Ryoko Wakamiya.  Locating Exiled Writers in Contemporary Russian Literature: Exiles at Home (Andrei Rogatchevski)
  • Emil Draitser.  Shush!  Growing Up Jewish Under Stalin:  A Memoir (Amelia Glaser)
  • Timothy Johnston. Being Soviet: Identity, Rumour, and Everyday Life under Stalin 1939–53 (Rachel Stauffer)
  • Alexander J. Motyl. The Jew Who Was Ukrainian or How One Man's Rip-Roaring Romp through an Existential Wasteland Ended in a Bungled Attempt to Bump off the Exceptionally Great Leader of Mother Russia (Gary Clabaugh)
  • Zenon E. Kohut. Making Ukraine: Studies on Political Culture, Historical Narrative, and Identity (Roman Ivashkiv)
  • Margarita D. Marinova. Transnational Russian-American Travel Writing (Katherine Bowers)
  • Aleksandrs Zapols, ed.  Latviesu krievu dzeja: latviesu dzejnieku krievu valoda rakstiti dzejoli / Latyshskaia russkaia poeziia: stikhi latyshskikh poetov, napisannye na russkom iazyke (Tatiana Filimonova) 
  • Brian James Baer, ed.  Contexts, Subtexts and Pretexts: Literary Translation in Eastern Europe and Russia (Barry P. Scherr) 
  • Ivan Bunin. About Chekhov: The Unfinished Symphony (Yuri Corrigan)
  • Georgy Efron.  The Diaries of Georgy Efron, August 1942–August 1943 (The Tashkent Period) (Alexandra Smith)
  • Miranda Remnek, ed. The Space of the Book: Print Culture in Russian Social Imagination (Olga Kim)
  • Kevin M. F. Platt. Terror and Greatness: Ivan and Peter as Russian Myths (Marcus C. Levitt)
  • Tomislav Z. Longinović. Vampire Nation: Violence as Cultural Imaginary (Thomas J. Garza)
  • Tony Shaw and Denise J. Youngblood. Cinematic Cold War: The American and Soviet Struggle for Hearts and Minds (Lilla Tőke)
  • Judith Kuhn.  Shostakovich in Dialogue: Form, Imagery and Ideas in Quartets 1–7 (Christopher W. Lemelin) 
  • Phoebe Adler, Duncan McCorquodale, and Boris Groys, eds.  Contemporary Art in Eastern Europe (Alla Myzelev)




  • SIDNEY ERIC DEMENT: Umbrellas, Dialectic, and Dialog in Borislav Pekić’s How to Quiet a Vampire (abstract)
  • KATIA DIANINA: Museum and Message: Writing Public Culture in Imperial Russia (abstract)
  • JESSE MENEFEE: Ghosts of Dostoevskian Guilt in Sologub’s Bad Dreams (abstract)
  • SARAH CLOVIS BISHOP: Harmonious Disharmony: Elena Shvarts’s Труды и дни Лавинии, монахини из Ордена Обрезания Сердца (abstract)
  • WILLIAM J. COMER: The Role of Grammatical Knowledge in Reading for Meaning in Russian (abstract)
  • BILL VANPATTEN, ERIN COLLOPY, AND ANTHONY QUALIN: Explicit Information and Processing Instruction with Nominative and Accusative Case in Russian as a Second Language: Just How Important is Explanation? (abstract)




  • SUSAN LAYTON: Our Travelers and the English: A Russian Topos from Nikolai Karamzin to 1848 (abstract)
  • INGRID KLEESPIES: Caught at the Border:  Travel, Nomadism, and Russian Identity in Karamzin’s Letters of a Russian Traveler and Dostoevsky’s Winter Notes on Summer Impressions (abstract)
  • MARTHA M. F. KELLY: The Art of Knowing: Music and Narrative in Two Chekhov Stories (abstract)
  • ERIC LAURSEN: An Electrician’s Utopia: Mikhail Bulgakov’s Fateful Eggs (abstract)
  • POLINA RIKOUN: Confronting the ‘Elder Brother’: Ukrainian-Russian Relations in Oleksandr Ilchenko’s Novel Kozats'komu rodu nema perevodu (abstract)
  • ANDREW WACHTEL: Orhan Pamuk’s Snow as Russian Novel (abstract)




  • SVITLANA KRYS: Between Comedy and Horror: The Gothic in Hryhorii Kvitka-Osnovianenko’s “Dead Man’s Easter” [1834]
  • CHRISTOPHER W. LEMELIN: Creation ex Anxiety: Influence and Exile in Tsvetaeva’s “The Lute”
  • IRINA ANISIMOVA: The Terrors of History: Revolutionary Gothic in “Mother Earth” by Boris Pilniak
  • ANNA BERMAN: Scripting Katyusha: On the Way to an Operatic Adaptation of Resurrection
  • ANN KOMAROMI: Venedikt Erofeev’s Moskva-Petushki:Performance and Performativity in the Late Soviet Text
  • SOFYA KHAGI: The Monstrous Aggregate of the Social: Toward Biopolitics in Victor Pelevin’s Work


  • GALIYA TABULDA: Beginner’s Russian: Meaning-based, input-driven, learner-centered     


  • STIJN VERVAET: A Different Kind of War Story: Aleksandar Zograf’s Regards from Serbia and Tomaž Lavrič’s Bosnian Tales
  • CHRISTOPHER R. PUTNEY: “The Circle that Presupposes Its End as Its Goal”: The Riddle of Vladimir Odoevsky’s “The Sylph”
  • GARY ROSENSHIELD: Gambling and Passion: Pushkin's The Queen of Spades and Dostoevsky's The Gambler
  • LEWIS BAGBY: “Brief and Lame”: The Introduction to Dostoevsky’s The Brothers Karamazov
  • JASON BROOKS: Peering and the Poem: The Poetics of Voyeurism and Exile in Khodasevich’s “Okna vo dvor”


  • John Thomas (Tom) Shaw (DAVID BETHEA)
  • Walter W. Arndt (BARRY P. SCHERR)




  • Anna Lisa Crone. Eros and Creativity in Russian Religious Renewal: The Philosophers and the Freudians (SONIA I. KETCHIAN)
  • William Nickell. The Death of Tolstoy: Russia on the Eve. Astapovo 1910 (EDWINA CRUISE)
  • Jeff Love. Tolstoy: A Guide for the Perplexed (BRETT COOKE)
  • Val Vinokur. The Trace of Judaism: Dostoevsky, Babel, Mandelstam, Levinas (LEONID LIVAK)
  • Myroslav Shkandrij. Jews in Ukrainian Literature: Representation and Identity (GEORGE MIHAYCHUK)
  • Henrietta Mondry. Exemplary Bodies: Constructing the Jew in Russian Culture since the 1880s (MARINA APTEKMAN)
  • Henrietta Mondry. Vasily Rozanov and the Body of Russian Literature (NEL GRILLAERT)
  • Liudmila Ken and Leonid Rogov. Zhizn’ Leonida Andreeva, rasskazannaia im samim i ego sovremennikami (FREDERICK H. WHITE)
  • Jessica Carlzohn. Entangled Figures: Five Poems from Temy i variacii by Boris Pasternak (JOHN ELLISON)
  • Eric Naiman. Nabokov, Perversely (ALEX SPEKTOR)
  • Marcus C. Levitt. Early Modern Russian Letters: Texts and Contexts (THOMAS NEWLIN)
  • Alexander Dolinin, Lazar Fleishman, and Leonid Livak, eds. Russian Literature and the West: A Tribute for David M. Bethea, Parts 1 and 2 (VICTORIA THORSTENSSON)
  • Irene Masing-Delic. Exotic Moscow under Western Eyes (MARGARET ZIOLKOWSKI)
  • Leonid Livak. Russian Émigrés in the Intellectual and Literary Life of Interwar France: A Bibliographical Essay (DOMINIQUE HOFFMAN)
  • Catherine Depretto, ed. Revue des Etudes Slaves: Tome 79, fascicule 3. Entre les genres. L'écriture de l'intime dans la littérature russe XIXe–XXe siècles (ROSINA NEGINSKY)
  • Aleksandr Aleksandrovich Korablev. Predely filologii (KEITH TRIBBLE)
  • Julia Hell and Andreas Schönle, eds. Ruins of Modernity (MARY A. NICHOLAS)
  • Isaac Babel’s Selected Writings (CHARLES ROUGLE)
  • John MacKay, trans. and ed. Four Russian Serf Narratives (ANNE HRUSKA)
  • Deborah Hoffman, ed. and trans. The Littlest Enemies: Children in the Shadow of the Gulag (LARISSA RUDOVA)
  • Rosina Neginsky. Juggler/Zhongler: Poems/Stikhi (TATYANA BELOGORSKAYA)
  • Dubravka Ugrešić. Baba Yaga Laid an Egg (MARINA ANTIĆ)
  • Alexander Galich. Dress Rehearsal: A Story in Four Acts and Five Chapters (ANN KOMAROMI)
  • Irene R. Makaryk and Virlana Tkacz, eds. Modernism in Kyiv: Jubilant Experimentation (NATALIE KONONENKO)
  • Alessandro De Magistris and Irina Korob’ina, eds. Ivan Leonidov 1902–1959 (OLEG MININ)
  • Paulina Lewin. Ukrainian Drama and Theater in the Seventeenth and Eighteenth Centuries (CHRISTINE WATSON)
  • Christine Ruane. The Empire’s New Clothes: A History of the Russian Fashion Industry, 1700–1917 (MICHAEL A. PESENSON)
  • Sigrun Bielfeldt. Selbst oder Natur: Schellings Anfang in Rußland (MARK PETTUS)
  • Robert H. Greene. Bodies Like Bright Stars: Saints and Relics in Orthodox Russia (EVE LEVIN)
  • Monika Baár. Historians and Nationalism: East Central Europe in the Nineteenth Century (EWA THOMPSON)
  • Vejas Gabriel Liulevicius. The German Myth of the East: 1800 to the Present (ANDREW M. DROZD)
  • Lynn Visson. Slova-khameleony i metamorfozy v sovremennom angliiskom iazyke (VALERII POLKOVSKY)
  • Ingunn Lunde and Martin Paulsen, eds. From Poets to Padonki: Linguistic Authority of Norm Negotiation in Modern Russian Culture (MARINA ROJAVIN)
  • Thomas Olander and Jenny Helena Larsson, eds. Stressing the Past: Papers on Baltic and Slavic Accentology (RONALD F. FELDSTEIN)
  • Viktoria Tokareva. A Day without Lying: A Glossed Edition for Intermediate-Level Students of Russian with Vocabulary, Exercises, and Commentaries by William J. Comer (OLGA DOBRUNOFF)




  • VICTORIA HASKO: Introduction: Empirical Investigations into Acquisitional and Pedagogical Issues Associated with Russian Verbs of Motion
  • VICTORIA HASKO: The Locus of Difficulties in the Acquisition of Russian Verbs of Motion by Highly Proficient Learners
  • KIRA GOR, SVETLANA COOK, VERA MALYUSHENKOVA, AND TATYANA VDOVINA: Verbs of Motion in Highly Proficient Learners and Heritage Speakers of Russian
  • LARISSA A. BONDARCHUK AND BRUCE L. DERWING: The Salience of the Semantic Features of Russian Verbs of Motion: An Experimental Study
  • ELISABETH ELLIOTT AND LISA YOUNTCHI: Total Physical Response and Russian Multi- and Unidirectional Verbs of Motion: A Case Study in Acquisition
  • NATALIA GAGARINA: Verbs of Motion in Russia: An Acquisitional Perspective


ANDRII DANYLENKO. Forward into the Past, or How to Particularize New Standard Ukrainian (plus 41 Reviews)




  • MILLA FEDOROVA: The Lover of Julie Wolmar: The New Heloise and Tatiana’s Dilemma
  • ONA RENNER-FAHEY: Diary of a Devoted Child: Nadezhda Durova's Self-Presentation in The Cavalry Maiden
  • KRISTIN VITALICH: The Village of Stepanchikovo: Toward a (Lacanian) Theory of Parody
  • EUGENIA AMDITIS: The Maya Spider in Russian Symbolism
  • MARINA APTEKMAN: Forward to the Past or Two Radical Views on Russian Nationalist Future: Pyotr Krasnov’s Behind the Thistle and Vladimir Sorokin’s Day of an Oprichnik
  • ALEXEI PAVLENKO: Sorokin's Soteriology


Lev Loseff (BARRY SCHERR) (plus 41 Reviews)




  • EMMA LIEBER: “Where Is the Sweet Revolution?”: A Reconsideration of Gogol and Babel
  • SUSANNA SOOJUNG LIM: Whose Orient Is It?: Frigate Pallada and Ivan Goncharov’s Voyage to the Far East
  • YURI LEVING: Whose Is the Seal-Ring?: Kliuev’s Subtexts in Mandelstam’s Poem “Give Tiutchev a Dragonfly”
  • INNA TIGOUNTSOVA: Hybrid Forms in Ry Nikonova’s Poetry
  • TATJANA ALEKSIĆ: National Definition through Postmodern Fragmentation: Milorad Pavić's Dictionary of the Khazars
(plus 35 Reviews)




  • FREDERICK WHITE: Ekaterina Ivanovna and Salomé: Cultural Signposts of Degenerative Illness
  • LINDA IVANITS: The Early Dostevsky and Folklore: The Case of The Landlady
  • JASON STRUDLER: Summoning the Firegod: Viacheslav Ivanov and Khlebnikov’s Early Poetry
  • KERRY SABBAG: Fame Tropes in Old Russian Hagiography
  • GEORGE RUBINSTEIN: On Sounds Emitted by Inanimate Objects in Russian


VICTOR FRIEDMAN: Current Trends in Balkan Linguistics




  • DAVID L. COOPER: Narodnost’ avant la lettre? Andrei Turgenev, Aleksei Merzliakov, and the National Turn in Russian Criticism
  • MICHAEL A. DENNER: Dusting off the Couch (and Discovering the Tolstoy Connection in Shklovsky’s “Art as Device”)
  • MARGARITA NAFPAKTITIS: Multiple Exposures of the Photographic Motif in Vladislav Khodasevich’s “Sorrentinskie fotografii”
  • IRENE MASING-DELIC: Boris Pilniak’s The Volga Falls to the Caspian Sea as Trotskyite Sophiology
  • KEVIN REESE: Imagination and Realism in Soviet Science Fiction: Siniavsky's “Bez skidok” and Terts's “Pkhents”




MIKHAIL LEONOVICH GASPAROV (1935–2005): A TRIBUTE Guest Editor: Barry P. Scherr
  • BARRY P. SCHERR: Introduction: Mikhail Leonovich Gasparov (1935–2005): A Tribute
  • M. L. GASPAROV, WITH MARINA TARLINSKAJA: The Linguistics of Verse
  • EMILY KLENIN: M. L. Gasparov and the Definition of Verse
  • MICHAEL WACHTEL: Mikhail Leonovich Gasparov as “Stikhoved” and “Stikhotvorets”
  • BARRY P. SCHERR: “Don’t Shield the Original from the Reader”: Mikhail Gasparov on the Art of Translation _____________________________________
  • LAURA JANDA AND JOHN KORBA: Beyond the Pair: Aspectual Clusters for Learners of Russian


ROMAN KOROPECKYJ. Jubilee Mickiewicziana


VOLUME 52, NUMBER 1 - SPRING 2008 2007 AATSEEL DISTINGUISHED PROFESSOR LECTURE, DECEMBER 2007 FROM THE EDITOR NANCY CONDEE: The Modern after Postmodernity? Victor Erlich, Slavic Studies, Modernism


  • Constructing True Identities for the False Dmitry in A. K. Tolstoi’s Tsar Boris: Rebecca Epstein Matveyev’s “Pretender Project” (Thesis and Response)
    • I. REBECCA EPSTEIN MATVEYEV: Thesis: The Construction of Identity in A. K. Tolstoi’s Dramatic Trilogy [2002–2003]
    • II. CARYL EMERSON: Response and Expansion: Identity Crisis as Revisionist Historical Dramaturgy: The Pretenders of A. K. Tolstoi, with a Sideways Glance at Pushkin
  • SIBELAN FORRESTER: The Poet as Pretender: Poetic Legitimacy in Tsvetaeva
  • RENEE PERELMUTTER: The Language of Dream Reports and Dostoevsky’s The Double
  • SUSAN MCREYNOLDS: “You Can Buy the Whole World”: The Problem of Redemption in The Brothers Karamazov
  • OLGA MESROPOVA: Crime, Byt, and Fairy-Tales: Daria Dontsova and Post-Soviet Ironical Detective Fiction

Loading Abstract...


In Search of the Human: Mikhail Bakhtin’s Wartime Notebooks

In his essay Alexander Spektor attempts to come to terms with some of the contradictions imbedded in Bakhtin’s aesthetic philosophy by exploring the ethics implicit in the notes. Spektor suggests that in “Rhetoric” Bakhtin pushes his author-hero construction to its logical extreme, to a place where authorship finds itself ethically compromised. Bakhtin marks this as the space of the novel, setting it against the silent non-narrative virtues of love. In his last section, Spektor offers a reading that views all three wartime fragments ("Rhetoric," "Man at the Mirror," and "On Questions of Self-consciousness and Self-evaluation") as one philosophical whole, in which the third (“On Questions”) attempts to resolve the impasse of the first (“Rhetoric”) by proposing the concept of “great experience.”

Александр Спектор
В поисках человека: записные тетради Михаила Бахтина сороковых годов.

Александр Спектор рассматривает противоречия скрытые эстетической философии Михаила Бахтина , исследуя этические параметры установленные в записных книжках сороковых годов. Спектор предполагает, что в первом из текстов, "Риторика", Бахтин доводит важнейшую в его архитектонике интерсубъектных отношений структуру автор-герой к своему логическому завершению, т.е. к точке, в которой позиция автора рассматривается, как этически скомпроментированная. В записных книжках, это становится маркером пространства романа и противопоставляется Бахтиным молчаливому жесту любви, находящемуся вне нарративных структур. В последней части эссе, Спектор предлагает прочтение, рассматривающее все три фрагмента ("Риторику", "Человек у зеркала" и "К вопросам"), как одно философское целое, в котором третий фрагмент ("К вопросам") пытается разрешить апории первого ("Риторики") с помощью понятия "большого опыта".

Beyond Reification: Mikhail Bakhtin’s Critique of Violence in Cognition and Representation

This article reconstructs the cognitive theory of Mikhail Bakhtin on the basis of his 1940s notebooks and outlines its significance for the possibility of non-violent, non-reifying representation. According to this theory, an individual cognitive act can be directed toward two “limits”: “thing” and “personality.” Suspended between these limits, cognition can never fully instantiate either one; it can only approach and approximate “thing” and “personality.” The particular take on cognition that emerges in Bakhtin’s wartime writings does not merely recast the familiar distinction between human and non-human objects of knowledge in an alternative set of terms; it goes beyond essentialist categories to suggest that “personality” and “thing,” subject and object, human beings and nature are the limits of knowing. Reading three of Bakhtin’s fragmentary essays from the 1940s as a discontinuous “writerly text” (Barthes), the author of the article argues that for Bakhtin, cognition directed toward the limit “thing” is a process of violence, insofar as it reifies objects in fixed images and definitions. Although this violence implicates the word and image as cognition’s media of expression, she maintains that violence is not a constituent feature of these media. Depending on the cognizer’s aims and available forms of representation, the word can serve as a site of violence or of freedom. By way of concluding, the author considers how non-violent cognition unfolds against the history of representational forms. She suggests that Bakhtin’s 1940s notebooks integrate his earlier ethical-philosophical questions with historical concerns that emerge in his writing on the novel.

И. М. Денищенко
По ту сторону овеществления: к критике насилия в познании и изображении у Михаила Михайловича Бахтина

В статье рассматриваются три ключевых фрагмента бахтинских записных тетрадей 1940-х годов как единый, но прерванный, текст-письмо (texte scriptible , Р. Барт), который несёт на себе следы определённой теории познания. Согласно этой теории, каждый познавательный акт может быть направлен к двум пределам — к пределу «личности» и к пределу «вещи». Находясь в подвешенном состоянии между вещью и личностью, познание не может совпасть ни с одним, ни с другим пределом; оно может только максимально приблизиться к ним. Такая теория имплицитно отрицает возможность субстанционального различия между личностью и вещью по отношению к нашему познавательному-когнитивному аппарату. Автор данной статьи утверждает, что познание, направленное к пределу «вещи», есть процесс символического насилия, поскольку такое познание овеществляет свой объект в неподвижных образах и определениях. Несмотря на то, что овеществляющее познание прибегает к слову и образу как к средствам выражения и заражает их насилием, насилие не является неотъемлемой частью ни слова, ни образа. В зависимости от цели познающего и от имеющихся художественно-изобразительных форм, слово может стать локализацией либо «насилия», либо «свободы». В заключении ненасильственное познание рассматривается наряду с историческим развитием художественных форм, обнажая в бахтинских текстах военного времени переплетение этически-философских задач с вопросами исторического развития романа.

Bakhtin in Bits and Pieces: Poetic Scholarship, Exilic Theory, and a Close Reading of the Écriture of Disaster

This essay is an attempt to interpret Mikhail Bakhtin’s working notes in a new way, by reading them as instances of fragmented writing produced in exile during the war. To capture the specific way Bakhtin’s thinking reveals itself in a difficult relationship with writing, I read these pieces through the prism of critical categories suggested by Maurice Blanchot in his book The Writing of the Disaster (1980). By means of comparative reading of these two quite disparate authors, I hope to demonstrate that the very fragmentariness of Bakhtin’s writing, a well as its unfinished and ”un-worked” character, opens it up for critical reflection. The fragments in question should be read as exilic theory rather than merely biographic data or preliminary materials that suffer, not surprisingly, from intellectual and writerly incompleteness. This essay also discusses ambiguities in Bakhtin the asyndetic writer (a stylistic trait especially difficult to solve in translation) as methodologically central for an understanding of his philosophy of history and language.

Ирина Сандомирская
Бахтин в осколках: Фрагменты и записи военного времени (в сопоставлении с "Катастрофическим письмом" Мориса Бланшо)

В этой статье делается попытка интерпретации черновых фрагментов и рабочих записок М. М. Бахтина, датированных 1943-46 гг. в сопоставительном чтении с концепцией письма Мориса Бланшо (L'écriture du désastre, The Writing of the Disaster ). Не имея между собой прямой интертекстуальной или биографической связи, не являясь также современными друг другу, заметки Бахтина и фрагменты Бланшо, тем не менее, посвящены осмыслению общего опыта европейской модерности ХХ столетия, века тотального истребления жизни и культуры. В статье делается попытка осмысления места и специфики бахтинских фрагментов с точки зрения их принадлежности “письму катастрофы”. Категории, которые конструирует Бланшо, позволяют предложить новую интерпретацию бахтинских отрывков. В то же время, тогда как Бланшо пишет катастрофу, опираясь на воображение, Бахтин из своей повседневности административно-ссыльного военного и послевоенного времени анализирует катастрофу изнутри ее реального опыта, частично предвосхищая, частично подтверждая, частично оспаривая философские выводы, к которым Бланшо придет в совсем ином контексте почти сорока годами позже.

Dinner at the English Club: Character on the Margins in Tolstoy’s War and Peace

This article explores Tolstoy’s approach to problems of historical narration and mimetic characterization through a close consideration of the innovative character-system of War and Peace (Voina i mir , 1865–69). It focuses, in particular, on Tolstoy’s solution to an unusual narrative puzzle: how to convey the vivid life of the crowds of anonymous figures who are entirely tangential to War and Peace ’s plot, but ever more central to its broader representational project. I argue that throughout War and Peace , Tolstoy was attempting to work out a logic of representation beyond the conventional, protagonist-centered character-system of the nineteenth-century realist novel (as recently described in Alex Woloch’s The One vs. the Many: Minor Characters and the Space of the Protagonist in the Novel [2003]). Tolstoy’s virtuosic techniques of characterization model the anti-heroic philosophy of history that he outlines in his notorious digressions: both can be understood as linked aspects of the novel’s ultimately vexed gesture toward universal mimetic representation. I suggest that closer attention to War and Peace ’s character-system thus stands to illuminate not only the novel’s experimental structure, but also the peculiar status of Russian realism in the history of Western literary representations of reality.

Хлоя Кицингер
Обед в Английском клубе: Литературный герой «на полях» в романе Л.Толстого «Война и мир»

В данной работе рассматривается подход Л. Толстого к проблемам исторического повествования и миметического изображения персонажей в романе «Война и мир» (1865–69) посредством внимательного анализа новой системы характеризации в нем. Цель работы – показать, как и почему Толстой переработал традиционную систему персонажей реалистического романа, который выдвигал главных героев за счет второстепенных (см. А. Волох, «Один против многих», 2003). Его стремления шли дальше выдвижения второстепенных персонажей, так как включали изображение безликих масс люден «на полях» истории. Его виртуозные приемы в изображении этого контингента лиц дают нам образец толстовского анти-героического понимания истории, которое он излагает в своих известных отступлениях в романе; они — эти приемы и отступления—связаны как два аспекта его попытки создать всеобъемлющее миметическое изображение всех участников массового события. Это попытка осталась не вполне завершенным экспериментом, как автор сам осознавал.

Таким образом, анализ касается не только структуры романа «Война и мир», но и также той особой роли, которую в своих поисках новых стратегий изображния сыграл русский реализм в истории развития западного литературногo процессa изображения действительности.

''The Magic Flute'' as an Ode to Defenestration: On the Twentieth Anniversary of Bohumil Hrabal's Death

This article deals with a recent defenestration in Prague--a chosen method of suicidal "flight" from windows prevalent in peculiar fashion in both literary and historical representations of Prague.

Bohumil Hrabal not only wrote extensively about defenestration in his fictional and documentary work, but also ended his life by falling out of a hospital window in February 1997. I explore how the ornate windows of Prague's buildings, rich with history, become complex symbols of the spirit of Prague and its historical and cultural destiny. Hrabal's final act transcends the personal to encompass the cultural, evoking historical tragedies of Prague and the former Czechoslovakia.

Hana Pichova
Praha jako místo defenestrace: k dvacátému výročí úmrtí Bohumila Hrabala

Článek pojednává o jedné nedávné pražské „defenestraci“, typu sebevraždy „letem“ z okna, jež je specifickým způsobem odchodu ze života hojně zachyceným v literárních i historických reprezentacích Prahy. Bohumil Hrabal o „defenstraci“ nejen obsáhle psal ve svém fikčním a dokumentárním díle, ale v únoru 1997 také ukončil svůj život skokem z nemocničního okna. V článku se zabývám tím, jak se ozdobná okna pražských budov, prosycených dějinami, stávají komplexními symboly ducha Prahy a jejího historického a kulturního osudu. Hrabalův poslední čin překračuje meze osobního a stává se součástí kulturního fenomenu evokujícího historické tragédie Prahy a bývalého Československa.


Lateral Plots: Brothers and the Nineteenth-Century Russian Novel

While brother-brother relationships feature prominently in many of the Great Russian novels of the nineteenth century, there are almost no significant brother pairs in English novels of the same period. The Russians were keen readers of the English, regarding them as a model for writing about family, so this paper explores what the Russian novel gained by its addition of significant brother-brother bonds. It will argue that they helped create a shift in family plots from the vertical, generational focus of the English to a new kind of lateral family plot.

Brothers were scarce in Russian literature from the first half of the nineteenth-century, much of which focused on a solitary, isolated Chatsky/Pechorin-like figure. This paper suggests that part of the cure to the “Russian disease” such characters suffered from was their embedment in family in the novels of the second-half of the century, and particularly their relationships with brothers. Close examination of Fathers and Children, The Golovlyovs, Anna Karenina, and The Brothers Karamazov shows how Russian authors moved away from English models and used brothers to create family plots focused on the present challenge of “brothering,” which in turn contributed to the novels’ spiritual depth.

Анна А. Берман
Поперечные сюжеты: Братья и русский роман XIX века

Ряд великих русских романов XIX века отводит важнейшее место братским отношениям. Любопытно, что в английских романах того времени этот сюжет почти не встречается, хотя последние пользовались популярностью у русского читателя, а русскому писателю служили литературной моделью. Настоящая работа выявляет, как данный сюжет обогатил русскую прозу, и показывает, каким образом происходит сдвиг фокуса с вертикальных отношений в семье, отношений между поколениями, о которых повествует английский роман, к новому типу сюжета, поперечному.

В первой половине XIX века русский роман рисовал преимущественно героя-одиночку. Мы предполагаем, что вторая половина XIX века предложила семью, в частности, отношения между братьями, как средство от «русской болезни», которой страдали чадские и печорины. Внимательное изучение таких романов, как «Отцы и дети», «Господа Головлевы», «Анна Каренина» и «Братья Карамазовы», позволяет увидеть, как русские писатели уходили от традиционной английской модели семейного романа и сосредотoчивались на проблематике «братства», которая, в свою очередь, наделяет их произведения духовной глубиной.

Tolstoi’s Own Master and Slave Dialectic: “Khoziain i rabotnik” as a Rewriting of a Hegelian Narrative

Tolstoy has famously claimed that Hegel was “a weak thinker” – “just an empty set of phrases.” Despite his repeatedly expressed disregard, Tolstoy treats Hegel in his works as he treats the Gospels – not as something that can be thrown away, but rather as a material that needs to be re-written and corrected. In War and Peace (1869), he stages arguments against Hegel’s philosophy of history; in A Confession (1882), Tolstoy repeatedly refers to Hegel’s notions of progress with disdain, without even naming the philosopher; in Resurrection (1899), Tolstoy has Selenin, one of the characters he strongly dislikes, reading Hegel to justify his corrupted worldview. Even though Tolstoy insisted that Hegel was largely forgotten by 1850s, he seems unable to break away from Hegel’s influential ideas until the very end of his life. This paper presents a close reading of Tolstoy’s re-writing of Hegel’s Master and Slave Dialectic in his 1895 story “Хозяин и работник [Master and Worker].” The correspondences between the trajectories of Hegel’s dialectic and Tolstoy’s story, as well as particular moments in the developments of the plot, are astonishing. Carefully considered, however, these correspondences in their nuanced orchestration reveal disagreements between Tolstoy and Hegel on every major philosophical theme: ontological, epistemological, and existential. On the one hand, in “Master and Worker,” Tolstoy dramatizes Hegel’s “Master and Slave” dialectic. On the other hand, he makes corrections along the way, reversing many of the trajectories that might be expected of Hegel. In contrast to the Hegelian narrative, which describes the educational process of the surviving slave, Tolstoy’s “Master and Worker” describes the educational process of the dying master, whose learning curve follows that of Hegel’s slave. The dialogue between the two works helps us better understand not only Tolstoy’s appropriation of the Hegelian philosophical narrative in a literary work, but also the different philosophical worldviews of the two thinkers that emerge and explain Tolstoy’s “loudly trumpeted dislike of Hegel.”

Виктория Джуарян
«Хозяин и работник» как переосмысление гегелевсого нарратива

Толстой утверждал, что Гегель «слабый мыслитель» и считал его труды «пустымнабором фраз». Но несмотря на часто выражаемое пренебрежение, в своих произведениях Толстой обходится с Гегелем так же, как с Евангелием — не как с чем-нибудь ненужным, но как с материалом, который необходимо переписать и исправить. В «Войне и мире» (1869) Толстой разыгрывает аргументы против философии истории Гегеля; в «Исповеди» (1882) он презрительно обращается с гегелевскими понятиями прогресса, хотя и не называет имени философа; в романе «Воскресение» (1899) Селенин, один их нелюбимых героев Толстого, читает Гегеля, чтобы обосновать своё искажённое мировоззрение. Хотя Толстой и утверждал, что Гегель был забыт к концу 1850-ых годов, сам он, на протяжении всей своей жизни, явно был не способен игнорировать гегелевские идеи. Данная статья анализирует то, как Толстой переосмыслил и переписал диалектику господина и раба Гегеля в рассказе «Хозяин и работник» (1895). Сходство траекторий диалектики господина и раба, а также совпадение многих конкретных деталей в развитии сюжетов, у Гегеля и у Толстого поразительно. Но при внимательном рассмотрении за этим сходством обнаруживаются разногласия между Толстым и Гегелем практически во всех философских сферах: онтологической, эпистемологической и экзистенциальной. С одной стороны, в «Хозяине и работнике» Толстой инсценирует гегелевскую диалектику господина и раба. С другой стороны, он вносит в эту диалектику исправления, которые существенно меняют многие траектории Гегеля. В отличии от гегелевской диалектики господина и раба, которая описывает процесс образования выжившего раба, в «Хозяине и работнике» описан процесс образования умирающего господина, траектория обучения которого соответствует траектории обучения гегелевского раба. Диалог между Гегелем и Толстым помогает понять не только формы и способы использования философского текста в художественном произведении Толстого, но и различия философских взглядах двух мыслителей, которые объясняют «громко разглашённую неприязнь Толстого к Гегелю».

“Wicked to Erase”: Chekhov as a Source for Nabokov’s Artful Criminals

This essay argues that Chekhov’s novel, The Shooting Party (Drama na Okhote) (1884–1885), featuring a protagonist who views murder in aesthetic terms, is a heretofore overlooked source for Nabokov’s exploration of the relationship between art and crime in his novel Despair as well as in his later works. I propose that Chekhov’s formal experimentation in The Shooting Party spurred Nabokov’s inquiry into the links between art and iniquity; in Despair Nabokov directly addresses the interplay between artistic creation and criminality. I sketch the ethical concerns raised by the popular crime fiction that inspired Chekhov’s Shooting Party. I then address the sensationalistic plot, formal inventiveness, and metaliterary aspects of Chekhov’s novel. Finally, I note the thematic and stylistic parallels between Nabokov’s Despair and Chekhov’s novel; in so doing, I seek to shed new light on the juxtaposition of aesthetic and ethical categories that is one of the most distinctive features of Nabokov’s fiction. In both The Shooting Party and Despair, a murderer constructs a written narrative about the murder that he committed, seeking profit and glory by turning crime into art; the narrative then falls into the hands of a reader who alters the manuscript and thereby enacts a power struggle with the criminal to establish his own ethical and aesthetic superiority. The Shooting Party and Despair both depict an artist-murderer who demotes his human victim to the status of an artistic medium—text or image— that he is entitled to manipulate at will; Chekhov and Nabokov then strive to construct an inquisitive reader-detective whose empathy is diametrically opposed to the dehumanizing mindset of their protagonists.

Джулия Бекман Чадага
“Грешно стереть”: Антон Чехов как источник для преступников-эстетов Владимира Набокова

В данной статье утверждается, что роман А. П. Чехова “Драма на Охоте” (1884–1885), рисующий героя, который рассматривает убийство в эстетическом аспекте, является до сих пор не замеченным литературоведами источником для В. В. Набокова, исследующего отношение между искусством и преступностью в его романе “Отчаяние” и в последующих работах. В своей статье я доказываю, что роман Чехова вдохновил Набокова на исследование связи между искусством и беззаконием. В романе “Отчаяние” Набоков непосредственно обращается к взаимодействию художественного творчества и преступности. В начале статьи я затрагиваю этические аспекты влияния популярной уголовной литературы на создание чеховской “Драмы на Охоте”. Затем я рассматриваю сенсационный сюжет, экспериментирование с формой, и металитературные аспекты чеховского романа. Наконец, я обращаю внимание на тематические и стилистические параллели между романом Набокова “Отчаяние” и чеховским романом, для того, чтобы осветить с новой точки зрения сопоставление эстетических и этических категорий, что является одной из самых отличительных черт набоковского творчества. В “Драме на Охоте”, как и в “Отчаянии”, преступник создаёт письменное повествование об убийстве, которое он совершил, превращая преступление в искусство в поисках прибыли и славы; впоследствии повествование попадает в руки читателя, который вносит изменения в рукопись и таким образом ведёт борьбу с преступником за этическое и эстететическое превосходство. Оба романа, как “Драма на Охоте”, так и “Отчаяние”, изображают художника-убийцу, который снижает свою жертву до уровня эстетического средства—текста или образа—которым он может манипулировать. Оба, и Чехов и Набоков стремятся создать пытливого читателя-сыщика, чьё сочувствие диаметрально противоположно антигуманному мышлению главных героев их романов.

Poems and Problems: Vladimir Nabokov’s Dilemma of Poetic Self-Translation

This article analyses the self-translated poetry in Vladimir Nabokov’s bilingual volume Poems and Problems (1970). Even though he continued to claim allegiance to the literalist doctrine championed in his translation of Pushkin’s Eugene Onegin, Nabokov deviated considerably from this theory when his own poetry was at stake. Many of his self-translated poems retain vestiges of meter and rhyme. “Killing” the original text and replacing it with a hypertrophied commentary, as he did with Eugene Onegin, was not a viable solution for Nabokov when it came to the translation of his own work. Instead, he strove to preserve as much of the form as possible as long as he did only minimal violence to the semantics of the original. The urge for revision of his earlier poetry came into conflict with his self-imposed ethos of translational fidelity, according to which any improvement or paraphrase would amount to falsification. This dilemma forced Nabokov to come up with his own idiosyncratic translational solutions. A comparative analysis of the Russian and English text of select poems demonstrates how Nabokov attempted to exploit seeming deficiencies in his English prosody as a creative way to express specific concepts present in the Russian original.

Адриан Ваннер
Стихи и задачи: дилемма поэтики автоперевода Владимира Набокова

Статья анализирует автопереводы стихотворений Владимира Набокова, опубликованные в двуязычной книге «Стихи и задачи» (Poems and Problems, 1970). Хотя Набоков не уставал настаивать на своей приверженности буквализму, которого он строго придерживался в своем переводе «Евгения Онегина», он в значительной степени отошел от этого принципа, когда речь зашла о его собственных стихах. Многие из его автопереводов сохраняют остатки размера и рифм. Если он был готов пожертвовать оригиналом и заменить его раздутым комментарием, как oн сделал в случае с «Евгением Онегиным», то сделать то же самое со своими стихами он оказался не способен. Вместо этого он постарался сохранить как можно больше от формы при условии минимального насилия над смыслом оригинала. При этом желание переработать свои ранние стихи вступало в конфликт с навязанным самому себе этосом точности перевода, в соответствии с которым любое улучшение или перефразирование означает искажение исходного текста. Эта дилемма заставила Набокова заняться поиском своих идиосинкратических решений проблем поэтического перевода. Сравнительный анализ русского и английского текстов отдельных стихотворений показывает, как Набоков творчески эксплуатирует кажущуюся ущербность английской просодии для передачи специфических смыслов, содержащихся в русском оригинале.

Testament and Testimony: Listening to “Ode III” by Aleksander Wat

Aleksander Wat is well known for his autobiographical memoir My Century, whose original medium was a set of tapes, recorded during Wat’s conversations with Czesław Miłosz in 1965. Less well known is Wat’s recording of poetry, prepared at home on May 30 1967, two months before the poet’s death. In this article, the whole recording for Radio Free Europe, aimed at a presentation of the volume Dark Light, which was forthcoming in 1968, is analyzed for the first time, with special attention paid to the poem “Oda III” (“Ode III”). It is argued that the poem in its oral form, which was not published at the time of recording and which was abbreviated in performance, is an independent work and an important supplement to Wat’s written texts. Its biographical, testimonial, and testamentary character is examined in light of the somatic qualities of Wat’s reading. More importantly, the ambiguous generic status of the text is discussed, in light of such classical, Jewish, and Christian textual forms as ode, Kaddish, litany, and Confiteor. The quasi-religious status of Wat’s poem is compared with Wat’s theological convictions and the recording by itself, whose specific features are studied with the use of acoustic phonetics and the program Praat. Especially the piercing pronunciation of the word “skin,” repeated throughout the poem, the long pauses and the fading voice are analyzed in detail, as well as the whole communication model assumed in the text and its recording. This example of recitation seems to fall under none of the Western categories of performance poetry, poetry reading, sound poetry, or spoken word.

Aleksandra Kremer
Świadectwo i testament: Nagranie „Ody III” Aleksandra Wata

Aleksander Wat znany jest przede wszystkim jako twórca Mojego wieku, autobiograficznego pamiętnika mówionego, pierwotnie nagranego na taśmy szpulowe podczas rozmów z Czesławem Miłoszem w 1965 roku. Mniej znane jest nagranie poezji Wata wykonane przez samego autora w domu, 30 maja 1967 roku, na dwa miesiące przed śmiercią. W niniejszym artykule po raz pierwszy zanalizowano to nagranie, zrobione dla Radia Wolna Europa i mające na celu promocję tomu Ciemne świecidło, przygotowywanego wtedy do druku, a wydanego w 1968 roku. Artykuł w szczególności skupia się na wierszu „Oda III” i dowodzi, że utwór w autorskiej wersji głosowej, przed nagraniem niedrukowany, a podczas wykonania – skrócony, stanowi oddzielną pracę i ważne uzupełnienie Watowskich tekstów pisanych. Zawarte w utworze elementy autobiografii, testamentu i świadectwa zostają przedstawione na tle somatycznych własności Watowskiego wykonania. Rozważany jest także gatunkowy status wiersza w świetle znanych z tradycji form tekstowych starożytnych, żydowskich i chrześcijańskich, takich jak oda, kadysz, litania i Confiteor. Quasi-religijny status utworu zostaje zestawiony z przekonaniami teologicznymi poety oraz samym wykonaniem, którego cechy zbadano z pomocą fonetyki akustycznej i programu Praat. Szczegółowo zanalizowane zostały zwłaszcza: wyrazista wymowa słowa „skórą”, powtarzanego w wierszu, długie pauzy, cichnący głos poety oraz model komunikacji zakładany w utworze. Ten przykład recytacji zdaje się wymykać zachodnim kategoriom czytań poetyckich, poezji dźwiękowej, żywego słowa czy poezji performatywnej.


Dostoevsky and the Book of Job: Theodicy and Theophany in The Brothers Karamazov

Dostoevsky had a life-long love for the Book of Job. In his memoirs Dostoevsky's brother, Andrei, recalls that the brothers' first reader was an adaptation of Old and New Testament Bible stories, which included the story of Job. Father Zosima recalls being spiritually overwhelmed, hearing, at eight years old, the Book of Job being read in church on Great Monday (Strastnyi ponedel'nik). Much later, in June of 1875, Dostoevsky wrote his wife that he was enthusiastically reading, probably rereading, the Book of Job (29.2:43). Eventually Dostoevsky would incorporate Father Zosima's interpretation of the Book of Job -- that is, essentially his own -- in his indirect response to the logically "irrefutable" arguments of Ivan Karamazov developed in "Rebellion" and "The Grand Inquisitor." Since Father Zosima's treatment of Job is both traditional and highly idiosyncratic, it is worth exploring in greater depth, because he employs the Book of Job not only to respond to the accusations of Ivan Karamazov regarding divine injustice but also to advance his own philosophy of love of the earth and universal responsibility. Zosima's Job, in the end is like no other, as God himself says of Job in the Book of Job, but it is the Job Dostoevsky needed to defend God's world against its nineteenth-century detractors. Our present-day socialists, Dostoevsky writes "vehemently deny God's creation, God's world, and its significance” (sozdanie bozhie, mir bozhii i smysl ego).

Гари Розеншильд
Достоевский и Иов: Теодицея и теофания

Достоевский всю жизнь любил книгу Иова. Из воспоминаний А. М. Достоевского, младшего брата писателя, хорошо известно, что его первой книгой для чтения было переложение Иоганна Гибнера “Сто четыре истории Ветхого и Нового Завета,” которое включает в себя пересказ истории Иова. Старец Зосима вспоминает, как глубоко его поразилo чтение Иова, еще восьми лет отроду, когда он слышал в храме в Страстной понедельник историю Иова. Много лет спустя, в июне 1875 года, Достоевский пишет жене: “читаю книгу Иова, и она приводит меня в болезненный восторг.” В «Братьях Карамазовых», Достоевский включает интерпретацию книги Иова Старцем Зосимой – собственно говоря, свою интерпретацию – в свой косвенный ответ на логически неопровержимые аргументы Ивана Карамазова, разработанные в главах “Бунт” и “Великий Инквизитор.” Так как толкование книги Иова Старцем Зосимой является и традиционным, и глубоко своеобразным, стоит, на наш вгляд, подробнее проанализиоровать его, особенно потому, что Старец Засима использует книгу Иова, чтобы не только ответить на обвинения Ивана Карамазова в отношении божественной несправедливости, но и предложить свою собственную философию: любовь земли и всеобщая ответственность за грехи других. Интерпретация книги Иова Старцем Зосимой значительно отличается от любой другой, но именно в этой интерпретации нуждался Достоевский для того, чтобы защитить Божий мир от недоброжелателей. “Теперешние деловые социалисты,” пишет Достоевский, изо всех сил отрицают “создание Божие, мир Божий и смысл его.”

The Sinful In-Between: Zinaida Gippius’s “Chto est’ grekh?”

This paper presents a multilevel analysis of Zinaida Gippius’s poem “Chto est’ grekh?” focused on the poetic text, with its indeterminate prosody and complex architectonics, but set against the background of the poet’s early writings and life creation. At first glance the poem may seem an example of (what is rare for Gippius) purely abstract verse, devoid of imagery. From a structural standpoint, however, it presents an image (icon) of its overt, paraphrasable content. The definition of sin as “in-betweenness”—emotional and moral indifference—is figuratively embodied both in the indeterminate prosody (hesitating between an iambic and dactylic, as well as between a four- and five-foot interpretation) and in the neutralization of contrary notions on either side of the caesura, which acts as a kind of equals sign. This in turn brings to mind the dialectic that dominates Gippius’s work and life creation around the turn of the 20th century: the oscillation between God and Satan, humility and pride, spirit and flesh, masculinity and femininity. As in the poem, the outcome of this struggle is not a harmonious synthesis of contraries (such as Merezhkovsky’s “spiritualized flesh”) but impasse. A key subtext of the poem is Dostoevsky’s Demons , particularly in the person of the nihilist Stavrogin, with whom the poet’s riven persona has much in common. As a matter of life creation, Gippius could not reconcile her sensual nature with her quest for a love not of this world. The reconciliation of spirit and flesh proved attainable only in poetry proper, insofar as an idea found embodiment in a poem’s verbal web.

Лоренс Файнберг
Греховная середина: стихотворение Зинаиды Гиппиус «Что есть грех?»

В настоящем докладе дается многоплановый анализ стиховторения Зинаиды Гиппиус «Что есть грех?». В центре внимания находится текст стихотворения с его неопределенной просодией и сложной архитектоникой; в то же время анализ ведется на широком фоне раннего (жизне)творчества поэтессы. На первый взгляд, стихотворение может показаться примером того, что редко встречается у Гиппиус: чисто абстрактной поэзии, лишенной образов. Между тем, в структурном плане оно представляет собой образ (икону) своего явного, поддающегося перефразу содержания. Определение греха как «серединности»—душевного и морального равнодушия—отображается как в амбивалентной метрике (колеблющейся, с одной стороны, между ямбической и дактилической, а с другой стороны, между пятистопной и четырехстопной интерпретацией), так и в нейтрализации противоположных понятий по обе стороны цезуры, которая служит своего рода знаком равентсва. Это в свою очередь напоминает ту диалектику Бога и Сатаны, смирения и гордыни, духа и плоти, мужского и женского начал, которая является главным пафосом (жизне)творчества Гиппиус на рубеже 19-ого и 20-ого веков. Как в стансах, исход этой диалектики— не гармоничный синтез противоборствующих начал (вроде «одухотворенной плоти» Мережковского), а мертвая точка. Ключевым подтекстом этого стихотворения являются «Бесы» Достоевского, особенно в лице нигилиста Ставрогина, с которым раздвоенная персона поэтессы имеет немало общего. В плане жизнетворчества Гиппиус не смогла примирить природную чувственность с исканием любви не от мира сего. Примирение плоти с духом оказалось возможным лишь в рамках собственно поэзии, по мере воплощения идеи в словесной ткани стихотворения.

Your Mistress or Mine? Briusov, Blok and the Boundaries of Poetic “Propriety”

In this article, the author takes Valery Briusov's “La belle dame sans merci” (1907) as a test case to begin to examine how Russian Symbolist poets delineated poetic propriety —the boundaries between the “shared” and “owned,” the collective and individual—in Russian Symbolism. “La belle dame sans merci” presents a particularly complex and dynamic negotiation of these boundaries, with Alexander Blok functioning as the poet’s foil and rival. Detailed analysis of the poem’s diction and imagery in the context of Briusov’s and Blok’s oeuvres and the poets’ recent intersections allows us ultimately to register the subtle argument which is conducted in the poem, the discomfort that Briusov experiences in connection with the increasing attachment of common Symbolist topoi to the poetry of his younger contemporary, and Briusov’s strategies for challenging this tendency.

Стюарт Голдберг
Ваша или моя Госпожа? Брюсов, Блок и пределы поэтической «собственности»

В данной статье, автор рассматривает стихотворение Валерия Брюсова “La belle dame sans merci” (1907) как пример, позволяющий проследить, каким образом русские символисты очерчивали пределы поэтической “собственности” – границы между “общим” и “личным”, коллективным и индивидуальным – в своих произведениях. “La belle dame sans merci” представляет собой необычайно сложное и динамичное согласование этих границ, причем Александр Блок выступает в роли соперника, оттеняющего лирическое “я” Брюсова. Подробный анализ словосочетаний и образности стихотворения в свете творчества Брюсова и Блока и их литературных и жизненных пересечений позволяет обнаружить тонкую аргументацию, которая проводится в стихотворении, беспокойство Брюсова, вызванное нарастающей “привязанностью” общих символистских топосов к поэзии его младшего современника, а также его стратегии сопротивления этой тенденции.

Daniil Kharms and the Liquid Language of Stalinism

This paper examines the theme of liquidity in the writings of Daniil Kharms, reading his preoccupation with certain fluids — particularly wood glue, water, ink, and feminine secretions — against the background of contemporary sexuality and labor discourse. In the 1920s, Soviet thinkers had already fixated on the notion of liquidity, construing bodily fluids and energies as volatile forces that must be regulated to maximize socialist labor productivity. Such diverse figures as Aaron Zalkind and Alexei Gastev posited a zero-sum balance between the bodily energies available for labor and sex, presenting abstinence and sublimation as necessary components of the proper Soviet habitus. By the 1930s, public discourse had shifted to a biological rather than mechanical conception of socialist energetics, placing bodily fluids at the center of the imagined internal economies of Stalinist supermen. By imagining a socialist utopia lying not in the immediate, but in the indefinite future, while simultaneously insisting that the properly “revolutionary” modus operandi entailed incessant movement forward, Stalinist culture induced Soviet citizens to consent to perpetually sacrificing their mental and physical energies to socialist construction. Though Kharms’ artistic values diverged sharply from those promulgated by the stewards of official Soviet aesthetics, the philosophy he developed around his creative production is strikingly similar to the ideology undergirding Soviet labor praxis. The evolution of Kharms’ poetics from the late 1920s on parallels the emergence of a set of social practices that cast individuals as assemblages of flowing energies that needed to be disciplined to maximize their potential for labor productivity.

Майя Винокур
Даниил Хармс и «текучий» сталинистский язык

Предложенная статья посвящена проблематике текучести в произведениях Даниила Хармса и рассматривает его повышенный интерес к определенным жидкостям – в особенности, к столярному клею, воде, чернилам, а также выделениям женских половых желез – в контексте современных дискурсов сексуальности и труда. Уже в двадцатые годы советские мыслители навязчиво фиксировались на концепции текучести, толкуя физиологические жидкости человеческого тела и связанную с ними – по их мнению – «жизненную энергию» как изменчивые силы, которыми можно управлять, чтобы достигнуть максимальной производительности социалистического труда. Такие, казалось бы, во всем различные фигуры как Аарон Залкинд и Алексей Гастев, оба постулировали постоянство суммарной энергии человеческого тела, которая может быть потрачена либо на секс, либо на полезную работу, проповедуя воздержание и сублимацию как необходимые компоненты надлежащей советской физиологической конституции. В тридцатые годы публичный дискурс сдвинулся в сторону скорее биологической, чем механистической концепции социалистической энергетики человеческого тела, помещая физиологические жидкости человеческого тела в самый эпицентр воображаемой «внутренней экономики» сталинского сверхчеловека. Предполагая, что социалистическая утопия настанет не немедленно, а в более отдаленном будущем, хотя и настаивая одновременно, что надлежащий революционный modus operandi непременно влечет за собой непрекращающееся движение вперед, сталинистская культура заставляла советских граждан соглашаться непрерывно приносить в жертву строительству социализма свою умственную и жизненную энергию. И хотя художественные ценности хармсовской поэтики, казалось бы, радикально расходились с ценностями, пропагандируемыми адептами официальной советской эстетики, развитая им художественная философия поразительно схожа с идеологией, положенной в основу советской практики труда. Эволюция поэтики Хармса, начиная с поздних двадцатых, происходит в удивительной параллели с появляющимися в это же время социальными практиками, рассматривающими человеческие индивидуальности как механические детали энергетического потока, которые следует дисциплинировать, чтобы выжать из них максимально возможную производительность труда.

Between Poetry and Prose: Malevich’s Literary Forms

In 1993, Dmitry Sarabianov and Aleksandra Shatskikh published a volume entitled Kazimir Malevich: Painting. Theory , whose most lasting contribution to scholarship was perhaps a small section called “Poetic Works.” Edited by Shatskikh, the section included three long poems that offered the most substantial representation of Malevich as a poet to date. Shatskikh’s choice of texts expanded readers’ awareness of Malevich’s literary ambitions and resulted in a methodological dispute with continued relevance for Malevich scholarship. In response, the scholar Nikolai Khardzhiev questioned not only whether these works represented Malevich as a poet, but whether they should be considered poetry at all. The present article not will concern itself with whether Shatskikh or Khardzhiev is correct, but rather with what their dispute tells us about Malevich’s approach to writing, using its generic ambiguities to explore the relationship between poetry and prose in his works. In looking at Malevich’s literary texts, I will examine his engagement with poetic genre and the extent to which it expands on or departs from his activities as an artist. I will use the arguments made by Shatskikh and Khardzhiev both to shed light on an important issue in Malevich scholarship and to examine Malevich’s contributions to Russian modernism specifically as a writer of poetry.

Джейсон Страдлер
Между поэзией и прозой: литературные конструкции К.С. Малевича

В 1993 г. Д.В. Сарабьянов и А.С. Шатских опубликовали книгу под названием «Казимир Малевич. Живопись. Теория», существенно повлиявшую на современных исследователей в этой области. Особую актуальность по сей день сохраняет глава «Стихотворные произведения». Редактор (А.С. Шатских) отобрала для нее три поэмы, которые стали к тому времени самой крупной и интересной публикацией поэтических работ Малевича. Выбор редактора сыграл двойную роль: во-первых, раскрыл перед читателем менее известные стороны литературного творчества Малевича, а, во-вторых, спровоцировал длящийся по сей день методологический спор среди малевичеведов. Так, по мнению исследователя Н.И. Харджиева, вопрос возникает не только о том, насколько точно эти произведения отражают поэтические интересы Малевича, но и о том, можем ли мы считать их поэзией?

Данная статья не стремится занять сторону А.С. Шатских или Н.И. Харджиева. Напротив, спор между исследователями подчеркивает жанровые сложности литературных произведений Малевича и поощряет дальнейший анализ взаимоотношений поэзии и прозы в них. Обращение к литературным текстам Малевича дает возможность глубже изучить, сколь сильно эта игра с поэтическим жанром отражает его стиль в изобразительном искусстве, или насколько далеко она уходит от него. В статье проведен синтез аргументов А.С. Шатских и Н.И. Харджиева, которые в совокупности позволяют по-новому взглянуть на важную тему в исследовании работ Малевича и на тот особый вклад, который он внес в развитие русского модернизма, выступая в роли автора поэтических произведения.

I Am Barbarogenius: Yugoslav Zenitism of the 1920s and the Limits of Performativity

This article explores Zenitism – one of Yugoslavia’s first avant-garde art movements – and its efforts to subvert stereotypes about the barbarism of the Balkans and the Slavic Orient by using the avant-garde language of irreverence and iconoclasm. Founded in the early 1920s, the movement represented a unique attempt to expose and dismantle Western Europe’s Balkanist discourse, which habitually painted the region and its inhabitants as violent and unenlightened. This mission occurred on the pages of the movement’s experimental journal Zenit , and through the imagined figure of the Barbarogenius. Inspired by the emancipatory potential of the October Revolution, the figure of the Barbarogenius was conceptualized as a primitive, young, ingenious and creative force of the East, who would liberate the Balkans from its position as Europe’s subordinate, and establish a new, modern and positive Balkan culture and identity. While scholarship on Zenitism commonly focuses on the movement’s anti-European politics, this article argues that Zenitism was fundamentally an attack on the tendency within Yugoslavia to internalize and perpetuate the narrative of Western European supremacy. The limits of the Zenitist strategy are also explored, to emphasize the challenge that the movement faced in performing a new Balkan identity.

Iva Glisić i Tijana Vujošević
Ja sam barbarogenije: Jugoslovenska avangarda i krajnji domet performativnosti

Autori se bave zenitizmom – jednim od najranijih jugoslovenskih avangardnih pokreta – i njegovim pokušajem da upotrebi buntovnički i ikonoklastični jezik avangarde da preokrene stereotipe o varvarskom Balkanu i slovenskom Istoku. Ovaj pokret, osnovan ranih dvadesetih godina prošloga veka, predstavlja jedinstveni pokušaj da se prikaže i dekonstruiše zapadnoevropski diskurs o Balkanu, koji prikazuje ovaj region i njegove stanovnike kao neprosvećene divljake. Zenitisti su koristili za svoj poduhvat stranice eksperimentalnog časopisa Zenit i zamišljeni lik Barbarogenija. Lik Barbarogenija, inspirisan emancipacijskim potencijalom Oktobarske revolucije, bio je koncipiran kao otelotvorenje primitivne, sveže, inovativne i kreativne sile sa Istoka koja bi oslobodila Balkan podređenog položaja u odnosu na Evropu i stvorila novi, moderni, pozitivni balkanski identitet i kulturu. Fokus dosadašnje literature o zenitizmu je anti-evropska politika ovog pokreta; međutim, autori ovog članka tvrde da je zenitizam pre svega bio napad na jugoslovensku tendenciju da se prisvoji, a samim tim i održava, ideja o superiornosti Zapadne Evrope. Autori se takođe bave krajnjim dometom zenitističke strategije i izazovima sa kojima se pokret suočavao pri pokušaju da stvori i artikuliše novi balkanski identitet.


Time and Memory in The Idiot and Dostoevsky’s Novels, or Nastasya Filippovna in Absentia

The essay examines critical perspectives on memory and its relation to time by considering the ‘long time before’ of The Idiot and the ‘long time after’ of The Brothers Karamazov and Crime and Punishment. It argues that memory is particularly important in The Idiot, not only for its main, but also some of the minor characters, with the difference that the memories of the latter are falsified and located in the historical past, which they parody. By contrast The Brothers Karamazov and Crime and Punishment inscribe memory into an unknown open-ended future that exceeds the temporal bounds of the novel. Other temporalities considered in The Idiot are expanded, spatialized, threshold, accelerated, and stilled time, as they relate to scandal and the Apocalypse (its optimistic and pessimistic varieties). The article also explores the reasons for Nastasya Filippovna “in absentia” and why she is associated with performativity rather than interiority. Despite her role as heroine and “irritant” to plot, she is absent from the novel considerably more often than not, but when present her primary function is to accelerate or bring time to a standstill. One of the results of Nastasya Filippovna’s absences is the rivalrous narrative relationship between the primary and secondary plots premised on competing storytellers.

Ольга Матич
Время и память у Достоевского, или Настасья Филипповна «отсутстувующая»

В статье рассматривается соотношение памяти и времени в категориях «задолго до» в «Идиоте» и «долго спустя» в «Братьях Карамазовых» и «Преступлении и наказании». Утверждается первостепенное значение воспоминаний в «Идиоте» не только для главных, но и некоторых второстепенных персонажей, с той разницей, что воспоминания последних являются вымышленными—они проецируют этих персонажей на историческое прошлое и тем самым пародируют лейтмотив памяти в романе. В отличие от «Идиота», в «Братьях Карамазовых» и «Преступлении и наказании» воспоминания проецируются на неведомое будущее, выходящее за временные рамки романов. Также рассматриваются другие виды темпоральности в «Идиоте»: хронотоп порога, развернутые, пространственные, ускоренные, замедленные формы времени и их соотношение сo сценами скандала и с темой апокалипсиса (оптимистические и пессимистические варианты). Статья также задается вопросом почему Настасья Филипповна является «отсутсвующей» героиней и почему она ассоциируется с перформативностью, а не с внутренней жизнью. Несмотря на свою роль «раздражителя» сюжета, она отсутствует в романе гораздо больше времени, чем присутствует, а во втором случае главная функция Настасьи Филипповны—ускорять или останавливать время. Один из результатов ее отсутствия—соперничество основного и второстепенных сюжетов отчасти как следствие соперничества рассказчиков.

Embarrassment in The Idiot

With its marriage plots and drawing room conversation, The Idiot, of all Dostoevsky’s novels, is the closest to a novel of manners. But the would-be society novel clashes with a theological imperative: the re-establishment of a Christological vision, which Dostoevsky introduces into the novel embodied in the Christ-like Prince Myshkin. The presence of Christ in the drawing room of the marriage plot appears as a kind of embarrassment of genre. Taking this scenario as its departure point, the article approaches the relationship between embarrassment and narrative in The Idiotfrom two perspectives, one grounded in the vision of disintegration, the other in the vision of cohesion. Firstly, it shows how the embarrassment of this generic quandary is allied to formal difficulties in the novel’s handling of temporality and the configuration of its character system. Secondly, in discussing the possibility of unity for which the novel yearns, embarrassment is shown to participate in the ethical constitution of the reader. This study locates emotion (embarrassment) in the novel’s genre, narrative structure, and text, and locates the reader's emotion, too. Informed by sociologist Erving Goffman’s seminal analysis of embarrassment, this article also speaks to those engaged in the study of affect and the history of emotions.

Элисон Тапп
Смущение в романе Достоевского «Идиот»

Из всех романов Достоевского ближайшим к роману нравов, благодаря своему брачному сюжету и салонным разговорам, является роман «Идиот». Этот мнимо-бытовой роман, однако, сталкивается с теологическим императивом: восстановлением христологического образа, представленного в романе Достоевским в виде христоподобного Князя Мышкина. Присутствие Христа в гостиной в рамках брачного сюжета, является типом «смущения жанра». Исходя из этого сценария, данная статья рассматривает отношения между нарративом и «смущением» с двух точек зрения: дезинтеграции и соединения. Вначале, статья показывает, как смущение, вызванное этим жанровым нарушением, связано с представлениями о времени в романе и конфигурацией его персонажей. Затем, анализируя авторское стремление к единству романа, мы обнаруживаем роль смущения в этическом восприятии читателя. В статье обсуждается роль эмоции (т.е. смущения) в романе с точки зрения его жанра, нарративной структуры, текста в целом и эмоций читателя. Опираясь на фундаментальный анализ, проделанный социологом Эрвингом Гофманом, данная статья адресуется также тем, кто интересуется изучением аффектов и историей эмоций.

Dostoevsky’s Realist Paragone : Word, Image, and Fantastic Ekphrasis in The Idiot

In Dostoevsky studies and scholarship on literary realism, The Idiot has long been recognized as a novel that is in large part about the visual arts. Moving beyond specific visual references that have been much discussed (most notably Holbein’s The Body of the Dead Christ in the Tomb ), Molly Brunson conceptualizes the aesthetic preoccupations of Dostoevsky’s most visual novel within the contexts of nineteenth-century visual culture, interart theory, and twentieth-century word and image studies. By integrating these critical perspectives with new interpretations of well-known moments from the novel, Brunson argues that the novel seeks to overcome what it perceives as a visual threat to narrative through the rhetorical device of ekphrasis. In its persistent engagement with its artistic “other” and the limits of both word and image, The Idiot also enacts a paragone —or interart comparison—in defense of the novel’s particular claims to realist truth. Drawing on the traditions of classical mimesis, nineteenth-century European realisms, and the impact of photographic technology, Brunson articulates an expanded and interdisciplinary comparative context, beyond the specifically Russian or Orthodox, for understanding Dostoevsky’s approach to the visual arts, and to realism more generally.

Молли Брансон
Реалистический парагон Достоевского: слово, образ и фантастический экфрасис в романе «Идиот»

В исследованиях по творчеству Достоевского и реализму в литературе, «Идиот» уже давно признается романом, в котором значительное место отведено изобразительному искусству. Выходя за рамки конкретных визуальных ссылок, которые широко обсуждались (в первую очередь Мертвый Христос в гробу Гольбейна), Молли Брансон концептуализирует эстетическую проблематику романа Достоевского в контексте визуальной культуры девятнадцатого века а также теорий «слова и образа» и интермедиальных отношений. Объединяя эти критические подходы с новыми интерпретациями романа, Брансон утверждает, что роман стремится преодолеть то, что он воспринимает как угрозу визуальному нарративу, посредством риторического приема экфрасиса. В настойчивом взаимодействии с художественным «другим» и в связи с ограничениями слова и образа, «Идиот» также использует парагон (paragone)—или интермедиальное сравнение— для защиты претензий романа на реалистическую истину. Опираясь на традиции классического мимезиса, европейского реализма девятнадцатого века и влияние фотографических технологий, Брансон предлагает расширенный междисциплинарный и сравнительный контекст, который выходит за пределы специфически русского или православного, и служит более полному пониманию подхода Достоевского к изобразительному искусству и реализму.

Pushkin’s Napersnichestvo: Sacrilegious Confession – Erotic Tittle-Tattle – Elegy

Elegy, confession and irony frequently color Alexander Pushkin’s poetic apostrophes to his readers, especially in his novel in verse, Eugene Onegin. We have identified an underlying narrative mode that employs all of these inflections of the authorial voice to suggest a special relationship with a special kind of reader—a napersnik, or confidant. Four of Pushkin’s works, distributed over the larger part of his career, illuminate the napersnik figure and the way it relates to his poetic process: a juvenile parody of confession, Ispoved' bednogo stikhotvortsa, the more mature parody Gavriiliada, his well-known lyric Napersnik, and his novel in verse, Eugene Onegin. In Pushkin’s model of napersnichestvo, two sympathetic interlocutors create a dialogic space where they can reminisce about sexual and romantic experiences. For Pushkin, this space of reminiscence and closeness is a — if not the — space of poetry. In the heteroglossic tapestry that is Eugene Onegin, one of the voices consistently breaking through is the narrator’s, to confess or just converse (boltat’) with a specific type of reader, worthy of these digressions –a napersnik.

Лорел Шмук Мэк Ватсон
Наперсничество в творчестве Пушкина: Кощунственная исповедь —Эротическая болтовня — Элегия

Элегия, исповедь и ирония часто окрашивают поэтические обращения Пушкина к его читателям, особенно в романе в стихах «Евгений Онегин». Мы выделяем тип повествования, который использует все эти модуляции авторского голоса для установления особенных отношений с особенного рода читателем – наперсником. Четыре произведения Пушкина, которые относятся к разным периодам его творчества, высветляют фигуру наперсника и ее связь с поэтическим процессом: юношеская пародия «Исповедь бедного стихотворца», более зрелая пародия «Гавриилиада», знаменитое стихотворение «Наперсник» и роман в стихах «Евгений Онегин». В пушкинской модели наперсничества, два сочувственных собеседника создают диалогическое пространство, где могут вместе вспоминать эротический и романтический опыт. Для Пушкина, это пространство воспоминания и близости является чуть ли не единственно возможным пространством поэзии. В многоголосом мире «Евгения Онегина» один из настойчиво пробивающихся голосов – это голос повествователя, который возникает, чтобы исповедаться или просто поболтать с особенным типом читателя, заслуживающим этого внимания – с наперсником.

The Revolution Will Not Be Consummated: The Politics of Tolstoyan Chastity in the West

This article explores how Tolstoy’s commitments to the ideals of chastity and his support for certain radical political movements (namely pacifism and the abolishment of private property) were fused together in the popular imagination and taken up by politically engaged Western sexologists and physicians in the 19th century, specifically the American gynecologist and social reformer Alice B. Stockham and British physician Havelock Ellis who specialized in human sexuality and advocated for the destigmatization of homosexuality. While there has been considerable scholarly work done on Tolstoy’s political influence on American and British political reformers, as well as on his correspondence with sexologists like Stockham and (to a lesser extent) Ellis, in this article, I seek to combine those two lines of research, ultimately arguing that Tolstoy’s radical politics were considered inseparable from his views on sex in the eyes of his progressive supporters abroad. Making use of Stockham’s book Tolstoi: A Man of Peace and Ellis’ essay on Tolstoy in The New Spirit, I trace the intermingling of sexual and political discourses surrounding Western receptions of Tolstoy at the fin de siècle.

Дженнифер Уилсон
Революция не будет консумирована: политический аспект толстовского целомудрия на Западе

В данной статье рассматривается, как толстовская философия целомудрия и его поддержка некоторых радикальных политических движений (а именно пацифизма и упразднения частной собственности) сплавлялись воедино политически ангажированными западными сексологами и врачами 19-ого века, в частности, американским гинекологом и социальным реформатором Алис Б. Стокхэм и британским врачом Хавелоком Эллисом, специалистом по человеческой сексуальности и сторонником дестигматизации гомосексуальности. Хотя влияние Толстого на американских и британских политических реформаторов, а также его переписка с такими сексологами, как Стокхэм и (в меньшей степени) Эллис достаточно хорошо изучены, в этой статье я стремлюсь объединить эти два направления исследований, утверждая, что в глазах его прогрессивных сторонников за рубежом радикальная политика Толстого считались неотделимой от его взглядов на секс, несмотря на то, что Толстой явно не одобрял ни свободную, ни однополую любовь. Используя книгу Стокхэм «Толстой: человек мира» и эссе Эллиса о Толстом из книги «Новый дух», я прослеживаю переплетение сексуальных и политических дискурсов в восприятии Толстого на Западе к концу 19-ого века.

Konstantin Polivanov and Kevin M. F. Platt
Pasternak in Revolution: Lyric Temporality and the Intimization of History

The relationship between the individual and historical processes was one of Boris Pasternak’s persistent and central concerns, from his earliest lyrics, to his experiments with long-form poems and prose at mid-career, to his late masterwork, the novel Doktor Zhivago (Doctor Zhivago). Pasternak’s oeuvre poses the questions of what the lyric poet can say about history, and how to say it. Among his earliest, most complex and perhaps least critically understood attempts to answer these questions is the 1920–1923 poetic cycle “Bolezn'” (“Illness”). In particular, the third poem of this cycle, “Mozhet stat'sia tak, mozhet inache” (“It can happen like that, or otherwise”), is among Pasternak’s most dense and enigmatic works. To our mind, it also contains the central keys to reading the cycle “Bolezn'” and to Pasternak’s earliest attempts to make lyric sense of historical experience. The present article is a contextualization and analysis of this poem, of the cycle that contains it, and through this, of the counterintuitive potential of the lyric mode as an instrument for historical thought. Our work is based on an examination of the construction of the poem and its web of allusions to Russian and world literature from Lermontov and Tiutchev to Dickens, as well as to the contexts of Pasternak’s biography, in light of recent work on lyric and avant-garde temporality. In this manner, we describe “Mozhet stat'sia tak, mozhet inache” as an evocation of the complex fabric of temporal linkages binding Russian culture together at a moment when the temporal sequence itself had been upended in what Pasternak envisioned as a “purga” (“blizzard”) of revolutionary transformation.

Константин Поливанов и Кевин М. Ф. Платт
Пастернак в революции: Лирическая темпоральность и интимизация истории

Отношения человека и явлений истории всегда оказывались в фокусе внимания Пастернака-художника: и в ранней лирике, и в «революционных» поэмах 1920-х, и в романе «Доктор Живаго», который он считал главным делом своей жизни. Пастернака всегда волновали вопросы о том, что и как способен лирический поэт сказать об истории. Цикл «Болезнь» в книге «Темы и вариации» (1923) был одной из первых попыток ответить на эти вопросы. В частности, это относится к третьему стихотворению цикла – «Может статься так, может иначе», одному из самых темных и загадочных стихотворений поэта. На наш взгляд, оно играет ключевую роль для понимания данного цикла и одновременно представляет одну из первых попыток понимания поэтом истории с помощью лирического высказывания. В статье предлагаются контекстуализация и анализ данного стихотворения, цикла «Болезнь» в целом и, посредством этого, парадоксальной способности лирической речи служить инструментом для постижения исторического опыта. Стихотворение анализируется с помощью выделения сложной системы перекличек с разнообразными текстами от Лермонтова, Тютчева до Диккенса, на фоне биографии поэта и с учетом недавних исследований лирической и авангардной темпоральности в культуре начала ХХ века. Стихотворение «Может статься так, может иначе…» интерпретируется как демонстрация сложных связей, скрепляющих русскую жизнь и культуру в тот момент, когда, в представлени и Пастернака, все законы истории были поставлены вверх ногами «пургой» революции.



The following articles comprise part of a larger project aimed at examining the history of the biographical series, Lives of Remarkable People ( Zhizn’ zamechatel’nykh liudei), as a prism through which to view continuities and change in Russian, Soviet and post-Soviet culture. Our introduction gives a brief overview of the evolution of the series, from its inception in 1890 by the publisher Florentii Fedorovich Pavlenkov through the Soviet era and into the present day at Molodaia gvardiia press. It also situates the genre of literary biography, both within the European tradition and within the series itself. The subsequent three articles arose out of panels on biography and the Russian national tradition presented at the national conferences of ASEEES and AATSEEL in 2013 and 2014. They examine the triumvirate of Pushkin, Dostoevsky and Tolstoy and the changing perceptions of these literary greats as reflected in biographies from the tsarist era to the current day. All three articles are an exercise in comparative biography, and as such provide a valuable argument in favor of the rigorous study of the important functions that biography fulfills in many different societies. In comparative biography, readers “discover how reputations developed, how fashions changed, how social and moral attitudes moved, how standards of judgment altered, as each generation, one after another, continuously reconsidered and idealized or condemned its forebears in the writing and rewriting of biography” (Peter France and William St. Clair (eds.), Mapping Lives: The Uses of Biography (Oxford: Oxford University Press, 2002), 15–16). In this sense then, no one single biography can ever become definitive because of the changing concerns and demands of different readers in succeeding eras. Our contributors trace the way that the telling of these iconic writers’ lives has evolved over three centuries fraught with political, social and literary changes; these biographies serve as tools to evaluate what each author has meant to different generations in various eras.

“The Remarkable Pushkin”

This article considers two questions, the history of biographical writing about Pushkin and the ways in which The Lives of Remarkable People series tried to present Pushkin and in the end was less than successful. How Pushkin was portrayed in Russian biography gives us a chance to explore a telling crossroads of the history of Russian literature and the history of genre, particularly the genre of “life-writing.” Biography itself is one thing, but the biography of a writer must include his works, and as scholars have argued, Pushkin is not just a writer, he is the writer, which complicates his biographer’s task. In exploring Pushkin’s biography both within and beyond the ZhZL series, the article considers audience as well as genre: how does a biography for a general audience differ from a scholarly biography? Inevitably in Pushkin’s case, the life has to include the work, and this nexus makes an exploration of these biographies particularly relevant for literary scholars today.

Анджела Бринтлингер
Замечательный Пушкин

Статья рассматрывает два вопроса: историю биографической литературы об А.С. Пушкине и подходы к Пушкину писателей биографической серии Жизнь замечательных людей, в конечном счете не вполне успешные. Между тем история о том, как Пушкина изображали в русско-язычной биографии, приводит к перекрестке истории русской литературы и истории жанра, в особенности жанра «жизнеописания». Одно дело биография, биография именно писателя воля-неволя включает его произведения и, как утверждают ученые, Пушкин является не просто писателем, а Писателем с большой буквой, тем самым усложняя задачу биографа. Рассматрывая биографию Пушкина в серии ЖЗЛ и за ней, статья принимает во внимание и жанр и читателей: как отличается биография для широкой публики от научной биографии? В случае Пушкина жизнь не может не включить творчество, и эта связь должна особенно заинтересовать литературоведов сегодня.

Dostoevsky in the Lives of Remarkable People

There have been four ZhZL biographies of Dostoevsky: E.A. Soloviev's slight 1891 work (96 pp.; reprinted in the 1890s, 1912, and 1922); Leonid Grossman’s (1962, reprinted in 1965); Yuri Seleznev’s (1981); and Liudmila Saraskina’s (2011; 824 pp.). It is not surprising that seven decades passed between Soloviev’s book and Grossman’s, given Gorky’s hostile attitude toward Dostoevsky. By the late 1950s, Crime and Punishment had entered the high school curriculum, and it was time to declare Dostoevsky “remarkable.” Grossman’s articles, his chronology of Dostoevsky’s life and works, and the ten-volume 1956 collection of Dostoevsky’s works of which he was the lead editor, were indispensible resources for scholars. His 525-page ZhZL biography is authoritative, substantial and accessible to any educated reader; it was translated into English in 1975. Seleznev’s book features more nationalism and religion than Grossman’s, and it is more effortfully literary in structure. Both Grossman and Seleznev freely present Dostoevsky’s inner thoughts, as authors do for an unsophisticated readership. They both move beyond Soviet officialdom’s simplistic condemnation of Demons; Grossman argues that the novel offers psychologically rounded identities of its revolutionary protagonists; Seleznev finds that the hero of the novel is “the People.” Saraskina’s magnificent biography, unlike its predecessors, offers a thorough scholarly apparatus, with rigorous documentation for every assertion. Its interpretations of the novels are original, innovative, and firmly based in the writer’s life and context.

Роберт Белкнап и Kэрол Аполлонио
Биографии Ф.М. Достоевского в серии “Жизнь замечательных людей”

В серии «ЖЗЛ» опубликованы четыре биографии Ф. М. Достоевского: E.А. Соловьева (96 стр., 1891; перепечатана в 1890 гг., в 1912 и в 1922 гг.); Л.П. Гроссмана (525 стр., 1962; перепечатана в 1965 г); Ю.И. Селезнева (543 стр., 1981); и Л.И. Сараскиной (824 стр., 2011). Учитывая враждебное отношение Горького к Достоевскому, не удивительно, что после биографии Соловьева прошло семь десятилетий до появления на свет биографии Гроссмана. К концу 1950 гг. роман «Преступление и наказание» вошел в программу школьных чтений, и Достоевский был признан «замечательным». Исследования Гроссмана, его летопись жизни и творчества Достоевского и вышедшее под его общей редакцией десятитомное собрание сочинений Достоевского (1956) стали необходимыми научными источниками для ученых. Его биография в серии «ЖЗЛ» авторитетна, основательна и доступна пониманию любого образованного читателя (англ. перев. 1975 г.). В книге Селезнева патриотические и религиозные мотивы звучат настойчивей, чем у Гроссмана, и она имеет более продуманную литературную структуру. И Гроссман и Селезнев смело передают внутренние мысли Достоевского, как принято у писателей, обращающихся к общему читателю. Оба автора уделяют серьезное внимание находившемуся в немилости у советских властей роману «Бесы». Гроссман утверждает, что психология революционных героев романа передана глубоко и правдиво; Селезнев называет героем романа «Народ». По сравнению со своими предшественниками, превосходная биография Сараскиной является наиболее научной по форме и отличается обилием примечаний. Ее интерпретации романов Достоевского оригинальны, научно обоснованы и опираются на тщательно проверенные факты жизни писателя.

Remarkable Tolstoy, from the Age of Empire to the Putin Era (1894–2006)

Between 1894 and 2006, the ZhZL series published four Lives of Tolstoy. This essay focuses on the first (tsarist-era) and the last (post-communist) biographies, which reflect in turn the guidelines for the Series laid down by its two powerful editors, Florentii Pavlenkov and (after 1933) Maksim Gorky. The first, by Evgenii Soloviev, was a compact attempt to assess the enormous scandal of Tolstoy while the great writer was still alive, without degrading his thought. The last (post-communist) volume, a monumental narrative by Aleksei Zverev and Vladimir Tunimanov with century of scholarship at its disposal, approached Tolstoy as a priceless legacy that must nevertheless be made relevant to the New Russia. (The two Soviet-era biographies, one by Viktor Shklovsky and the other a wartime pamphlet by Nikolai Gudzii, resemble more the style of their authors than their subject.) The problem for all Tolstoy biographies, as for Tolstoy himself, was too many words—and their inherent unreliability. Drawing on Boris Tomashevsky and Yurii Lotman, the essay addresses general problems of literary biography in the Russian 19th century. Finally, Tolstoy’s conflicted attitude toward his own work, and toward his own person, is sampled through select crisis-points in the two biographies: the confession of 1881, the writer’s primary allegiance (to family or to the peasant), and the relation to the Church.

Кэрил Эмерсон
«Замечательный» Толстой с имперских времен до путинских дней

С 1894 по 2006 гг. в биографической серии «Жизнь замечательных людей» вышли четыре биографии Л.Н. Толстого. Данный доклад посвящен двум из них: первой, изданной еще в царскую эпоху, и последней, изданной уже в постсоветское время. Оба жизнеописания представляют собой дополнительный интерес и с точки зрения издательской практики, так как являются ярким воплощением принципов издания, заложенных его двумя влиятельными редакторами, Ф.Ф. Павленковым, а после 1933 г. и Максимом Горьким. Первая биография, написанная Е.А. Соловьевым-Андреевичем, представляет собой краткую прижизненную оценку скандальной личности Толстого, не принижающей значения Толстого-мыслителя. Последняя, постсоветская, биография писателя, монументальный труд А.М. Зверева и В.А. Туниманова, основан на материале ста лет исследований Толстого. Авторы подходят к творчеству Толстого как к бесценному наследию, которое должно стать более доступным современной России. Две биографии советского периода, работа В.Б. Шкловского и памфлет Н.К. Гудзия, не рассматриваются мной по той причине, что отражают скорее личности авторов, нежели предмет их описания. Проблема многих жизнеописаний Толстого (как и самого Толстого) в чрезмерном обилии текста и расплывчатости слов и понятий. С помощью идей Б.В. Томашевского и Ю.М. Лотмана я обращаюсь к некоторым из проблем, характерных для русской литературной биографии XIX в. Рассматривая то, как две биографии трактуют такие кризисные моменты жизни Толстого, как исповедь 1881 г., противоречия между его преданностью семье и крестьянам, а также его конфликт с церковью, я рассуждаю о болезненном отношении Толстого к своим работе и личности.

Nonresistance to Fiction: Archaic Folktale vs. Later Tolstoy

This paper offers a case study in the historical poetics of narrative forms across the orality-literacy (folklore-literature) divide. Juxtaposing oral and literary narratives, it describes the transformations – on the level of genre, emplotment, characterization, and narrative conflict – that oral artistic forms undergo when engaged by literary discourse. The material for this study is Tolstoy’s later novella The Forged Coupon, which is commonly read as vividly illustrating Tolstoy’s ideas of universal brotherhood and nonresistance to evil. The paper places the novella in a very different context, namely, that of oral art, or folklore, and shows that the mechanistic development of The Forged Coupon is best understood not as a speculative or moralistic exercise but rather as a literary reenactment of an archaic folklore plot. My analysis of both cumulative folktales and The Forged Coupon shows how Tolstoy’s adherence to the generic bounds of its principally amoral oral traditional source significantly reconfigures the initially didactic stance of The Forged Coupon. While the paper focuses on the dynamics and discursive potential of cumulative narration in a literary narrative, it also aims for a more satisfactory interpretation of the oral cumulative tale itself and highlights some of the concerns related to the study of this form of folk narrative.

Виктория Сомова
Непротивление вымыслу: архаическая сказка и поздний Толстой

Статья посвящена проблеме типологического взаимодействия устного (фольклорного) и письменного (литературного) жанров и рассматривает направление и сущность трансформаций, которые устный жанр претерпевает в литературном повествовании на уровне сюжета, конфликта и системы персонажей. Материалом статьи является повесть Льва Толстого «Фальшивый купон», которая обычно интерпретируется в свете идей позднего Толстого о непротивлению злу насилием и универсальном братстве. Статья помещает «Фальшивый купон» в другой контекст, контекст фольклора, и утверждает, что «механическое» разворачивание событий повести может быть рассмотрено не как иллюстрация моральной или философской идеи, а как воспроизведение и литературная трансформация архаического сюжета кумулятивной сказки. Сравнительный анализ устных кумулятивных сказок и повести Толстого показывает, как следование жанровым параметрам принципиально внеморального фольклорного жанра сказки преобразует изначально дидактическую установку «Фальшивого купона». Несмотря на то, что работа посвящена прежде всего повествовательному потенциалу кумулятивного сюжета в литературном произведении, в задачи статьи также входит прояснение жанровых особенностей фольклорной кумулятивной сказки и обсуждение истории и проблем ее изучения.

Dative-infinitive Constructions with the Particle ЖЕ in Russian: Taxonomy and semantics

This article represents the first comprehensive analysis of infinitive constructions with the particle ЖЕ and provides a full taxonomy. It examines three meanings of the particle and explores the possible combinations of the construction with and without the negative particle НЕ. It takes into account various word orders and establishes where the word order is semantic and where it is grammatical. In addition the article establishes instances where the addition of ЖЕ to a base non–ЖЕ infinitive construction changes the meaning radically compared to those where the ЖЕ infinitive construction represents the semantic sum of a base construction plus ЖЕ.

Алина Израэли
Инфинитивные конструкции с частицей ЖЕ, таксономия и семантика

В статье рассматриваются инфинитивные конструкции с частицей ЖЕ. Анализ показывает, что существует три различных частицы ЖЕ: дискурсивная частица ЖЕ1, которая напоминает собеседнику об уже известной информации, ЖЕ2, которая указывает на кореферентность двух субъектов, и противительная частица ЖЕ3, которая указывает на противопоставление двух субъектов. В инфинитивных конструкциях с частицей ЖЕ строго закреплен порядок слов. Все конструкции рассматриваются отдельно и в сопоставлении с аналогичной конструкцией без ЖЕ. В результате выделяются конструкции, в которых семантика сводится к сумме базовой конструкции плюс значение ЖЕ, и конструкции, в которых семантика конструкции несводима к ее составляющим.


Vsemirnaia Literatura: Intersections of Translating and Original Literary Writing

In this article, the early Soviet translation project Vsemirnaia Literatura (1918–1924) will be analyzed from the point of view of the sociology of professions as applied to translation studies. The Vsemirnaia-Literatura project was initiated as a measure to secure one interest group’s control over literary translation in Soviet Russia. The group was structured and acted in a fashion that allows considering it an important step in forming translation as a profession. The project secured a niche for literary translation as a social activity, which, although closely related to original literary writing, started to emancipate from the latter. A governing structure (an editorial board and administrators), which made sure that a high professional standard in literary translation was observed, was formed. The group also took care of raising new generations of literary translators. In short, Vsemirnaia Literatura significantly contributed to laying the foundation for the Soviet school of literary translation.

Сергей Тюленев
«Всемирная литература»: между художественным переводом и оригинальной литературной деятельностью

В настоящей статье издательский проект «Всемирная литература» (1918–1924) в его переводческой части рассматривается в терминах социологии профессий. Проект «Всемирная литература» стал попыткой одной группы обеспечить себе контроль над литературным переводом в Советской России. Структура и деятельность группы позволяют говорить о ней как о важном шаге в формировании перевода как профессии. Проект позволил художественному переводу начать эмансипироваться от оригинальной литературной деятельности, впрочем не порывая с ней прочных связей. Была сформирована управляющая структура (редакционный совет и администрация), которая следила за тем, чтобы художественный перевод осуществлялся на высоком профессиональном уровне. Группа также взяла на себя подготовку новых поколений литературных переводчиков. Иначе говоря, «Всемирная литература» внесла значительный вклад в формирование основ советской школы литературного перевода.

Translation and Intertextuality in the Soviet-Russian Context: The Case of Georgy Shengeli’s Don Juan

Although Russian writers have always tended to engage in literary translation as an integral part of their work, during Soviet times this tradition was artificially reinforced due to the political and ideological restrictions placed on original writing. This article explores some implications of the massive rechannelling of authorial energy into translation work which took place at the time, becoming a notable feature of Soviet culture. As writers-turned-translators had to reconcile creation with recreation, it is necessary, it is argued here, to approach translations from the Soviet period much in the same way as original writing, that is, as literary works in the context of the target culture as a whole. Such a standpoint will foreground relations between translations and indigenous literature, or in other words, problems of intertextuality.

Drawing on Lawrence Venuti’s elaboration of translation as a “unique case of intertextuality” (2009), the article provides an analysis of Georgii Shengeli’s 1947 rendition of Byron’s Don Juan against the background of Shengeli’s biography and literary career. Archival material and critical writings are used to demonstrate how translation in this case provided a medium for intertextual dialogue and literary polemics pertaining specifically to the target culture. For Shengeli — as a poet, verse theorist and translator — the act of recontextualization had a significance beyond the ambition to recreate source-work intertextuality, one that had a bearing precisely on the substitutional function of literary translation typical of his epoch.

Сусанна Витт
Перевод и интертекстуальность в советско-русском контексте: Дон-Жуан Георгия Шенгели

В России художественный перевод издавна считался неотъемлемой частью творчества писателя. В советское время, однако, эта традиция была усилена, главным образом, из-за политических и идеологических ограничений, наложенных на оригинальное творчество. В настоящей статье рассматриваются несколько последствий такой массовой переориентации авторов — ставшей чуть ли не отличительной чертой советской культуры — для исследования переводов этого периода и их теоретического осмысления. Превращенный в переводчика автор был вынужден мирить собственное творчество с воссозданием творчества другого. Поэтому исследователю необходимо подходить к переводам, сделанным в это время, так же, как к оригинальному творчеству, то есть, как к литературным произведениям в контексте советской культуры в целом. При таком подходе на передний план выходят связи между переводами и оригинальной литературой, или, другими словами, проблемы интертекстуальности.

На основе разработки концепта интертекстуальности по отношениию к переводу, предложенной Лоренсом Венути (2009), в статье анализируется русский перевод байроновского Дон Жуана, сделанный Г.А. Шенгели в начале 1940-х годов и выпущенный ГИХЛом в 1947 году. Материалы из биографии и литературной деятельности Шенгели, в том числе и архивные, используются с целью продемонстрировать функционирование перевода (этого «уникального случая интертекстуальности») как средства для диалога и литературной полемики по отношению к культуре-реципиенту /target culture/. Для Шенгели — поэта, стиховеда, переводчика — акт реконтекстуализации английского классика имел значение, выходящее за рамки воссоздания оригинальной интертекстуальности — значение, связанное именно с той функцией замены, которая была характерной чертой для многих переводов его эпохи.

From International to Foreign: Packaging Translated Literature in Soviet Russia

English Abstract: This article traces the effects of a broad shift in Soviet thinking on internationalism and nationalism on the theory and practice of translation. This shift, characterized by a move away from radical internationalism toward traditional forms of Romantic nationalism, began in the late 1930s and culminated in the post-war period. The article examines this shift in post-war Soviet culture as manifested in writings on translation, on the one hand, and in the publication of translated literary works, on the other. Special attention is paid to the journal Foreign Literature, founded in 1955, focusing on the selection of texts for translation, the bundling of those texts in special issues, and on the critical literature, images and even graphics that accompanied the translations. The article highlights translation as an especially productive lens through which to examine the contradictions and tensions in post-war Soviet culture.

Брайан Джеймс Бэр
От интернационального к иностранному: Переводная литература в Советском Союзе

Статья исследует последствия, к которым привели изменения в понимании интернационализма и национализма в теории и практике перевода. Данные изменения, характеризующиеся отходом от радикального интернационализма и обращением к более традиционным формам романтического национализма, которые наметились в конце 1930-х годов и достигли своего пика в послевоенный период. Анализ проводится на основе исследования статей и книг, посвященных переводу, с одной стороны, и публикаций переводных литературных произведений, с другой. Особое внимание уделяется публикациям в журнале «Иностранная литература» (основан в 1955-м г.)—выбору текстов для перевода, принципам составления специальных выпусков, подбору фотографий и других иллюстраций, сопровождающих переводы. Статья показывает переводческую деятельность как своеобразный объектив, позволяющий лучше увидеть противоречия и проблемы в советской послевоенной культуре.

Fetishizing Dialogue: Apostrophe and Prosopopoeia in Blok’s “Cleopatra”

This paper examines Aleksandr Blok's famous conceptualization of Symbolism's “thesis” and “antithesis” periods through the lens of Blok's “Cleopatra” (“Kleopatra,” 1907). Blok's poems about the ethereal Beautiful Lady and the corporeal Unknown Woman traditionally structure the transition between thesis and antithesis, but “Cleopatra” straddles both periods. Its eponymous subject – here, a simulacrum in a turn-of-the-century wax museum – troubles the poem's lyric subject, a would-be poet and presumed stand-in for Blok. He apostrophically addresses Cleopatra as a (thesis-era) muse, signaling his disrespect for this modern (antithesis-era) “prostitute.” However, his attempt to restore a Derzhavinian rapport between poet and monarch awakens the waxen Cleopatra, who rejects the aid of her impudent savior. Blok's poem thereby complicates Walter Benjamin's famous conceptualization of reproducible simulacra and auratic originals, and instead argues that phantasmagoric fetishes can indeed inspire, and participate in, poetic dialogue. In the process, Blok enacts the prosopoetic death of his obsolete, thesis-era double, inviting us to read “Cleopatra” meta-autobiographically, a work that dramatizes the transition between thesis and antithesis periods of Russian Symbolism.

Даниэль Брукс
Фетишизация диалога: Апострофа и прозопопея в «Клеопатре» Александра Блока

На примере стихотворения Александра Блока «Клеопатра» (1907) статья исследует блоковскую концепцию «тезиса» и «антитезиса» в контексте истории русского символизма. Kак известно, «тезис» отражается в блоковских стихах об oдухoтвopeннoй Прекрасной Даме, a «антитезис» в стихах о пpocтитуткe Незнакомке. Представляется, что «Клеопатра» охватывает оба этих периода. Заглавная героиня блоковской «Клеопатры» – то есть, симулякр в паноптикуме началa ХХ века – тревожит лирического субъекта, претендующего на звание Поэта и, кроме того, по-видимому олицетворяющего эстетическую позицию самого Блока. Используя апострофу, лирический cубъект обращается к Клеопатре как к традиционной музе страсти и красоты, и порицает ее восковой симулякрум--на показ для всех, как любая «проституткa»--за то, что она стала музой периода «антитезисa». Он пытается «уговорить» вocкoвую царицу вернуться в мир державинской гармонии и одической торжественности, в мир, кoтoрый в пoэзии eщe гocпoдcтвовaл вo время «тезиса»--oднако, его попытка восстановить прошлое вызывает протест в “Клеопатрe”, которaя отказывается от помощи своего самозванного спасителя. Она не возрaжает против своего нового облика «музы толпы». Таким образом, стихотворение как бы комментирует позднейшие мысли Вальтерa Беньяминa, который определил разницу между воспроизводимыми симулякрами и aуратическими подлинниками тeм, что фантасмагорические фетиши способны создавать поэтический диалог, и участвовать в нем. Поэтому, в конце концов, Блок вызывает прозопопеей смерть своего устарелого двойника периода «тезиса», который видит истинную поэзию только в ультра-романтических категориях, что дает возможность интерпретировать «Клеопатру» как мета-автобиографию, то есть как произведение, выражающее переход русского символизма от «тезиса» к «тезису».

Architectural Details from Moscow’s Sandunov Banyas in M. A. Bulgakov’s The Master and Margarita

In his manuscripts for The Master and Margarita, M. A. Bulgakov wrote two different versions of Woland’s Ball: a small Ball held within the three-dimensional confines of Apartment 50 and a large Ball in the “fifth-dimension,” made famous in the published editions of the novel. One of the defining differences between these two versions is that generalized banya imagery, with significant architectural details from the Sandunov Banyas (Sanduny) in Moscow, characterizes the second, larger version of the Ball. This article contextualizes and interprets banya imagery in The Master and Margarita, drawing on textual evidence from Bulgakov’s manuscripts, the cultural history of Sanduny, and the ideological tasks of banya architecture in the Soviet 1920s and 1930s. Allusions to the architecture of Sanduny, one of Moscow’s most elite institutions before and after the Revolution, deepen and enhance the parallels between Roman and Soviet power in the novel, complicating the notions of cleansing and purification inherent in banya architecture.

Сидней Эрик Демент
Архитектурные детали московских Сандуновских бань в романе М. А. Булгакова «Мастер и Маргарита»

В черновиках романа “Мастер и Маргарита,” М. А. Булгаков оставил две разные версии Великого бала у Сатаны. Первая версия — малый бал, устроенный в трехмерном пространстве Квартиры № 50. Вторая версия — большой бал в “пятом измерении,” хорошо известный читателям по изданным версиям романа. Одно из существенных различий между двумя версиями заключается в том, что второму, большому балу приданы как обобщенная «банная» образность, так и специфические архитектурные детали Сандуновских бань (Сандуны) в Москве. В данной статье рассматриваются в историческом и культурном контексте банные образы в “Мастере и Маргарите,” с опорой на текстуальные свидетельства в булгаковских рукописях, культурную историю Сандунов, и идеологические задачи советской архитектуры бань 20-ых и 30-ых годов. Ссылки на архитектуру Сандунов одного из самых элитарных заведений в Москве до и после Революции, углубляют параллели между римской и советской властью в романе и делают понятия чистки и очищения, присущие архитектуре бани, более многогранными.

Retranslations: Do They Get Us Back to the Source Text? Six English Retranslations of M. Bulgakov’s The Master and Margarita

Mikhail Bulgakov’s novel The Master and Margarita (1940, 1966), a highly complex and multi-layered narrative, is a challenge for any translator. Because Bulgakov’s narrative was translated into English six times, with the first two translations published in the same year, 1967, and the latest in 2008, the novel offers a unique insight into shifts in translation strategies, not only from a synchronic, but also from a diachronic perspective. The emphasis in much current translation research is based on the theory that retranslations tend to be getting back to the source text. To test the validity of this claim my analysis focuses on translations of Sovietisms in six English translations of the novel by, Ginsburg (1967), Glenny (1967), Burgin and O’Connor (1995), Pevear and Volokhonsky (1997), Karpelson (2006) and Aplin (2008). The term Sovietisms refers to lexical items characteristic of Soviet discourse in the 1930s; they are word-formations of “Soviet Russian.” Bulgakov’s language is saturated with Soviet vocabulary referring to various cultural and socio-political elements of Soviet reality. Sovietisms occur at various levels (lexical, syntactic, stylistic and rhetorical) and should be carefully considered by translators as being a significant characteristic of Bulgakov’s style. The article focuses on the translations of lexical Sovietisms . A complete domestication of Sovietisms may lead to a loss of some connotative meaning essential for understanding the context, while foreignization of terms which are most likely unknown to western readers may disturb the fluidity of reading and cause confusion. The purpose of my article is thus to demonstrate the use of domesticating/foreignizing strategies in regard to Sovietisms employed by Bulgakov’s translators over the last four to five decades and to assess the translation choices made, while testing the assumption that the first translations were more target-oriented than the subsequent ones. My comparative analysis employs the Retranslation Hypothesis as well as taxonomies suggested by Vlakhov and Florin (1995), and Davies (2003); they form the basis for this case study.

Наталья Калох Вид
Повторный перевод: возвращение к оригиналу? Роман М. Булгакова «Мастер и Маргарита» в английских переводах

Роман Михаила Булгакова «Мастер и Маргарита» (1940, 1966)—это многоуровневое, сложное произведение, которое очень сложно переводить. Тем не менее роман был переведен на английский язык шесть раз, начиная с первых двух переводов, опубликованных в 1967 году и заканчивая последним на сегодняшний день переводом, сделанным в 2008 году. Такое количество переводов предоставляет уникальную возможность проанализировать переводческие методы не только с синхронной, но и с диахронной перспективы. Настоящее исследование ставит целью проверить справедливость теории повторного перевода, основанной на том, что повторные переводы, как правило, ближе к оригиналу, чем первые. Для этого автор анализирует переводы советизмов в шести английских переводах романа, сделанных Гинзбург (1967), Гленнием (1967), Бургиной и О'Коннор (1995), Пивером и Волохонской (1997), Карпельсоном (2006) и Аплином (2008). Термин советизм относится к лексическим единицам, характерным для советского дискурса в 1930-е году, к так называемым словообразованиям «советского русского языка». Язык Булгакова насыщен советизмами, которые обозначают различные культурные и социально-политические элементы советской действительности. Советизмы появляются на различных уровнях (лексическом, синтаксическом, стилистическом и риторическом) и должны быть тщательно рассмотрены переводчиком как одна из главных характеристик стиля Булгакова. В статье рассматриваются переводы лексических советизмов. Полное «одомашнивание» советизмов может привести к потере некоторых смысловых оттенков, существенных для понимания контекста, в то время как «отчуждение» этих терминов, которые скорее всего неизвестны западным читателям, может нарушить процесс чтения и даже привести к путанице. Цель данной статьи—проиллюстрировать использование переводческих методов как «одомашнивания», так и «отчуждения», применяемых переводчиками Булгакова на протяжении последных четырех-пяти десителетий, и оценить их, основываясь на гипотезе повторного перевода, согласно которой первые переводы должны быть ближе целевой публике, чем последующие. Данный сравнительный анализ основывается как на теории повторных переводов, так и на таксономиях, предложенных Влаховым и Флориным (1995) и Дэйвисом (2003).


From Rome to Paris to Rome: Reversing the Grand Tour in Gogol’s “Rome”

Gogol lived in Rome intermittently between 1837 and 1847 and there he penned some of his most important works. As he himself claimed, Rome provided him with the necessary distance to see Russia and write about it. But despite his long sojourn in Italy, he did not produce a significant text on an Italian theme or a travel narrative. The narrative fragment “Rome” (1842) is the only literary record of Gogol's residence in Italy. In this article I approach “Rome” as a travel narrative which follows the intellectual and aesthetic education of a Roman prince over the course of two journeys – first, from Rome to Paris, and then back, from Paris to Rome. I argue that structurally, the fragment is organized by physical movement through European and Roman space and rhetorically, the text adopts the literary and visual tropes of the eighteenth-century Grand Tour to Italy. I read “Rome” as Gogol's attempt to mobilize his reliance on distance in the services of a Grand Tour narrative and thus inscribe himself within a Western European tradition of travel writing and literary sightseeing. But the Gogolian Grand Tour arrives with a twist: Gogol reverses the traditional itinerary Paris – Rome, and posits Rome as both originating point and final destination, with Paris merely as a detour – and, as I suggest, as a foil to Rome. Just as Rome works as a foil to Russia, Paris becomes Gogol’s optical device through which to descry his beloved Rome. To approach “Rome” through the framework of the Grand Tour is to propose a new understanding of the text as the Italian travel narrative Gogol otherwise did not produce.

Стиляна Милкова
“Из Рима в Париж и обратно: классическое путешествие ‘гранд тур’ в отрывке Н.В. Гоголя ‘Рим’”

Гоголь жил в Риме с перерывами между 1837 и 1848 годами, и в Риме он написал некоторые из наиболее значительных своих произведений. Как сам он утверждал, Рим дал ему возможность увидеть и описать Россию на необходимом для этого расстоянии. Но несмотря на довольно долгое пребывание в Италии, он не запечатлел ее ни в одном значительном произведении, не создал нарратив-путешествие по Италии. Отрывок “Рим” (1842)—единственное художественное доказательство гоголевского пребывания в Италии. В данной статье я рассматриваю “Рим” Гоголя как прозу, написанную в жанре путешествия, предпринятого римским князем с целью интеллектуального и эстетического образования сначала из Рима в Париж, а потом обратно—из Парижа в Рим. Я привожу аргументы в доказательство того, что гоголевский текст композиционно организован вокруг физического перемещения по Европе и Риму, а риторически текст заимствует литературные и визуальные метафоры классического образовательного путешествия “гранд тур” 18 столетия. Я рассматриваю “Рим” как гогоевскую попытку активизировать нарратив “гранд тур” и таким образом вписаться в западно-европейскую традицию нарратива путешествия и описания литературных достопримечательностей. Но гоголевский “гранд тур” оказывается с подвохом: Гоголь переворачивает традиционное путешествие Париж-Рим и изображает Рим одновременно и как начальную точку путешествия, и как его финал. Так же, как Рим служит фоном для рассмотрения образа России, Париж становится для Гоголя своеобразным оптическим устройством, позволяющим рассмотреть внимательнее его любимый Рим. Рассмотрение отрывка “Рим” в рамках классического образовательного путешествия “гранд тур” позволяет прийти к новому и более глубокому пониманию этого текста как разновидности классического романа-путешествия об Италии.

What's Papa For? Paternal Intimacy and Distance in Chekhov’s Early Stories

This article examines father figures in a selection of Chekhov’s early stories, including “Grisha,” “Papasha,” “At Home,” “Oysters,” “Misery,” and “Requiem.” While most existing criticism on Chekhov highlights the role of the tyrannical father in his work, this article finds that these stories evince an anxiety not so much about the father’s tyranny, but rather his distance—both physical and emotional—from his children. In this respect, the article draws on existing historical and sociocultural research on nineteenth-century fatherhood (Igor Kon, John Tosh and others), which has moved away from the portrait of the nineteenth-century father as a patriarch with unlimited power towards a more nuanced view of him as a subject who operates within specific historical conditions. Similarly, I argue that we should read Chekhov’s fictional fathers not as all-powerful authoritarian figures, but as subjects who must negotiate the boundaries of masculinity and the inequities of socioeconomic systems. Through theoretically-driven close readings of individual stories, and a comparison with Korolenko’s “In Bad Company,” I suggest that Chekhov’s stories reveal broader sociocultural anxieties about fathering practices in the industrializing society of late nineteenth-century Russia. I argue that Chekhov’s stories express paternal distance through an exploration of the language barrier that often exists between fathers and children, and show specific problematic configurations of gender and class shape that barrier. This fresh approach to Chekhov’s fictional fathers does not merely illuminate his stories in a new way, but also paves the way for a revisionist approach to the familiar “fathers and sons” topos in nineteenth-century Russian literature more broadly.

Коннор Доук
“Для чего существует папа?”: Отцовская интимность и дистанцированность в ранних рассказах Чехова

В этой статье анализируется роль отца в некоторых ранних рассказах Чехова: “Гриша”, “Папаша”, “Дома”, “Устрицы”, “Тоска”, “Панихида”. В отличие от большинства критиков, которые сосредотачивают внимание на образе отца- тирана в творчестве Чехова, я считаю, что эти рассказы раскрывают не столько тиранство отца, сколько его физическую и эмоциональную дистанцию от своих детей. Статья опирается на современные историко-социокультурные исследования отцовства в девятнадцатом веке (Игорь Кон, Джон Тош и другие). Эти исследователи отошли от традиционного портрета отца девятнадцатого века— патриарха с неограниченной властью. Напротив, они изображают его как зависимого субъекта, который действует в рамках определенных исторических условий. Исходя из этих исследований, я утверждаю, что мы должны рассматривать отцов в рассказах Чехова не как всемогущие авторитарные фигуры, но как субъектов, сталкивающихся с нормами маскулинности и несправедливости социально-экономических систем. Мой научно-методический подход к рассказам совмещает анализ текстов и применение современных теорий маскулинности и отцовства; проводится также сравнение между творчеством Чехова и повестью Короленко “В дурном обществе”. В результате я показываю, что рассказы Чехова выражают широкую социокультурную озабоченность ролью отца в семье в конце девятнадцатого века в России, в эпоху индустриализации и больших общественных и экономических перемен. В творчестве Чехова отдалённость отца прежде всего выражается в языковом барьере между отцами и детьми, и этот барьер связан с конкретными конфигурациями пола и класса. Статья не только предлагает новые интерпретации рассказов Чехова, но и кладет начало ревизионистскому подходу к теме “отцов и детей”, одной из центральных тем русской литературы девятнадцатого века.

Tsvetaeva and History: On The Demesne of the Swans and the poem, “To the Tsar – at Easter”

In this article I study the complex of relations between the poet and time in the broad sense, using the same reasoning and questions as actualized in Tsvetaeva’s 1930s essays. The study focuses on Lebedinyi stan (The Demesne of the Swans), which contains sixty-two poems written between March 1917 and December 1920. The cycle is conceived as a diary in verse that reflects both the historical events of the time and Tsvetaeva’s own biography.

I have singled out for closer analysis and interpretation the third poem in the cycle and the second one chronologically: “Tsar'iu - na Paskhu” (“To the Tsar – at Easter”), dated the first day of Easter 1917, but I also refer to the cycle as a whole.

The historicity of the poem is analyzed in relation to the genre of the Easter poem, to the time when it was written, to the personal biography of the poet and to the situations in which she recited the poem to different audiences, as well as from the perspective of Tsvetaeva’s own view of the relation between the Poet and History.

Пер-Арнэ Бодин
Цветаева и история: Лебединый стан и стихотворение «Царю – на Пасху»

Опираясь на положения, разработанные в эссе Цветаевой 1930-х гг., статья рассматривает комплекс отношений между поэтом и временем в широком смысле. В центре исследования—цикл Лебединый стан, состоящий из 62 стихотворений, написанных в период с марта 1917 г. по декабрь 1920 г. Цикл написан в форме дневника в стихах, в нем отражаются исторические события данного периода и биография Цветаевой.

Для анализа и интерпретации выбрано третье стихотворение цикла (второе в хронологическом порядке) “Царю—на Пасху”, датированное первым днем Пасхи 1917 г., которое рассматривается в контексте всего цикла. Историчность стихотворения анализируется с точки зрения жанра пасхального стихотворения, времени его написания, биографии поэта, ситуации, в которой Цветаева читала стихотворение в различных аудиториях, а также с учетом отношения самой Цветаевой к связи поэта с историей.

The Shapes of Poetry: Andrei Bely’s Poetics in Vladimir Nabokov’s The Gift

This article employs the analytical methodology outlined by Andrei Bely in his essay “Lyric Poetry and Experiment” (“Lirika i eksperiment,” 1910) to determine the role of poetry in Vladimir Nabokov’s final Russian-language novel The Gift (Dar, 1938). Nabokov provides several direct references to Bely’s poetics in The Gift and further evidences his reliance on Bely’s system in his analytical volume Notes on Prosody (1964). In addition to The Gift’s protagonist, Fyodor Godunov-Cherdyntsev, this article evaluates the creative potential of two other featured characters: Yasha Chernyshevsky, the passionate yet amateur poet whose life ends tragically in suicide, and N. G. Chernyshevsky, the famous radical critic, whose biography comprises the fourth chapter of the novel. For Yasha Chernyshevsky, Bely’s analytical methods ultimately serve a destructive role due to the young poet’s inability to break free from a pattern of imitation; N. G. Chernyshevsky, on the other hand, fails to recognize the formations of unaccented syllables, which thereby precludes his proper understanding of Russian verse form. Compared to the dilettantism of Yasha Chernyshevsky and the poetic poverty of N. G. Chernyshevsky, Godunov-Cherdyntsev’s natural poetic abilities provide exemplary forms. Shapes created from the patterns of unaccented syllables serve to highlight Godunov-Cherdyntsev’s literary abilities. Godunov-Cherdyntsev’s early volume of poetry reveals his artistic potential and provides insight into his search for an ideal linkage between form and content.

Джозеф Шлегель
Формы поэзии: Поэтика Андрея Белого в “Даре” Владимира Набокова

Применяя аналитическую методологию, намеченную Андреем Белым в эссе “Лирика и эксперимент” (1910), статья определяет роль поэзии в “Даре” (1938), последнем русском романе Владимира Набокова. Набоков предоставляет несколько прямых ссылок на поэтику Белого в “Даре”; кроме того, его аналитическая работа Notes on Prosody (1964) также свидетельствует о зависимости Набокова от системы Белого. В этой статье я не только анализирую сочинения главного героя “Дара”, Федора Годунова-Чердынцева, но также оцениваю творческий потенциал двух других персонажей: Яши Чернышевского, страстного поэта-дилетанта, чья жизнь трагически заканчивается самоубийством, и Н. Г. Чернышевского, известного критика радикального направления, чья биография составляет четвертую главу романа. В случае Яши Чернышевского, аналитические методы Белого в итоге играют гибельную роль из-за неспособности молодого поэта вырваться из шаблона подражания. С другой стороны, Н. Г. Чернышевскому не удается распознать формы безударных слогов, что, в конце концов, препятствует правильному пониманию им русской системы стихосложения. По сравнению с дилетантизмом Яши Чернышевского и с поэтической незрелостью Н. Г. Чернышевского, природные поэтические способности Годунова-Чердынцева создают образцовые литературные–формы. Фигуры, созданные из форм безударных слогов, подчеркивают литературные способности Годунова-Чердынцева. Ранняя книга стихов Годунова-Чердынцева обнаруживает его художественный потенциал и проливает свет на его поиски идеальной связи между формой и содержанием.

Bilingual Nabokov: Memories and Memoirs in Self-Translation

This article reflects on memories, language, translation and literary creation in the autobiographical oeuvre of Vladimir Nabokov. Nabokov wrote his memoirs first in English (Conclusive Evidence), then self-translated them into Russian (Drugie berega), and created a revised English version (Speak, Memory). I track how his memoirs evolved from English to Russian, the language in which most of the memories narrated took place, and back into English. By including Speak, Memory in my analysis I put to test the results of previous literary studies, which had paid more attention to the English-to-Russian rewriting.

My work first shows that whereas the English rewriting increases the amount of detail in the text, the Russian gives rise to the most emotional changes. Second, I am able to demonstrate that the relationship between narrator and reader is closer in Russian than in English, thus pointing to an aspect of Nabokov’s creation that has often been misinterpreted. Finally, I incorporate the results of psycholinguistic studies on Russian-English bilinguals into my own analysis. I conclude that Nabokov’s bilingual autobiographical self can be better understood through trans-disciplinary research that combines psycholinguistics with translation and literary study.

Инэс Гарсиа дэ ла Пуэнтэ
Двуязычный Набоков: Воспоминания и мемуары в авторском переводе

В данной статье обсуждается тема воспоминаний, языка, перевода и литературного творчества в автобиографических произведенииях Владимира Набокова. Набоков написал свои воспоминания на английском (Conclusive Evidence), затем сам перевел их на русский (Другие берега), и создал обновленную английскую версию (Speak, Memory). Я прослеживаю, как преобразуются его мемуары при переводе с английского на русский, язык на котором происходит большинство описанных воспоминаний, и затем при обратном переводе на английский. Включая Speak, Memory в мой анализ, я подвергаю проверке результаты предыдущих исследований, уделявших больше внимания англо-русскому переводу.

Моё исследование выявляет, что в то время как английский перевод увеличивает количество деталей в тексте, русский перевод приводит к усилению эмоционального тона. Кроме того, я демонстрирую, что отношения между повествователем и читателем ближе в русском варианте, чем в английском, указывая, таким образом, на аспект творчества Набокова, который часто бывает ошибочно истолкован. Наконец, я включаю в свой анализ результаты психолингвистических исследований русско-английских билингвов. Я заключаю, что двуязычное автобиографическое Я Набокова может быть лучше понято с помощью междисциплинарного подхода, комбинирующего психолингвистику с литературными и переводными исследованиями.


The Cult of St. Daniel the Stylite among the Russian Princes of the Rurik Dynasty

The influence of Grand Princess Euphrosyne (second wife of Prince Roman Mstislavovitch) explains the appearance among the Galician-Volhynian princes of Christian names which were unusual and unique for the Rurikides. This is the name Daniel, which was later included into the name list of the Moscow princes. This name spread among the princes due to the expansion of the cult of St Daniel the Stylite and the rising interest in the attributes of Stylitism. This can be seen in sphragistics and in the numerous architectural monuments of Galician-Volhynian Rus' of the 13th–early 14th century. Thanks to the family links between the Galician-Volhynian and the Vladimir-Suzdal princes, this cult spread in the North-Eastern Rus' and later to Moscow.

The fact that Euphrosyne of Galicia was the daughter of Basileus Isaak II explains the unexpected rise of interest in Stylitism among the princes of Rus' and their milieu. According to Niketas Choniates, Emperor Isaak II especially sympathized with the Stylites and the ascetics and patronized them. Thus he astonished his contemporaries, since the Stylites had lost the influence over the emperors that they had exerted at the time of iconoclasm. The Byzantine hagiography concerning Sts. Daniel the Stylite and Leo the Great Tsar explains the connection between the names of Daniel and Leo among the descendants of Roman Mstislavich. Daniel the Stylite was the spiritual father and the main adviser of Emperor Leo I. Apparently this relationship was reflected in the names of the father and the son, the Galician-Volhynian princes Daniel Romanovich and Lev Danilovich.

Александр В. Майоров
Культ святого Даниила столпника среди Рюриковичей

Влиянием великой княгини Евфросинии (второй жены князя Романа Мстиславича) объясняется появление среди князей Галицко-Волынской Руси необычных и уникальных для Рюриковичей христианских имен. Это, прежде всего, имя Даниил, которое впоследствии вошло также в именослов московских князей. Появление такого имени в княжеской среде связано с распространением культа Святого Даниила Столпника и растущим интересом к атрибутам столпничества. Подтверждение этому можно видеть в сфрагистике и многочисленных архитектурных памятниках Галицко-Волынской Руси XIII – начале XIV веков. Благодаря семейным связям между галицко-волынскими и владимиро-суздальскими князьями этот культ распространился в Северо-Восточной Руси, а позже в Москве.

Тот факт, что Евфросиния Галицкая была дочерью византийского императора Исаака II Ангела, объясняет неожиданный рост интереса к столпничеству среди князей Древней Руси и их окружения. Согласно Никите Хониату, император Исаак II испытывал особый интерес к столпникам и другим христианским подвижникам и всячески покровительствовал им. Подобное отношение поражало его современников, поскольку столпники уже давно потеряли влияние на императоров, которым они пользовались ранее, до эпохи иконоборчества. Византийская агиографическая традиция относительно Святых Даниила Столпника и Льва Великого Царя объясняет связь между именами Даниил и Лев среди потомков Романа Мстиславича. Даниил Столпник был духовным отцом и главным советником императора Льва I. По-видимому, эта связь была отражена в именах отца и сына, галицко-волынских князей Даниила Романовича и Льва Даниловича.

Performance as Power and Power as Performance in “Belshazzar’s Feasts” by Fazil Iskander

The story of “Belshazzar’s Feasts,” from the three-volume saga Sandro of Chegem , first saw light in the United States in 1979 -- not in Russia, where it was written in 1973 but could only be published in 1988. Iskander’s brilliant portrayal of Stalin puts the novella on the same level as The First Circle by Solzhenitsyn. The fictional plot revolves around Uncle Sandro’s participating in a dance concert in the presence of Stalin in 1935. He impresses Stalin with his act, sliding all the way up close to Stalin on his knees while blinded by his hood pulled over his eyes. But Stalin suspects he has seen the man before. The secret of their first encounter will ensure the suspense of the narrative, focused on the feast in an Abkhazian sanitarium honoring Stalin and featuring his inner circle: Beria, Voroshilov, Kalinin and others.

Iskander’s plot construction is remarkable for its theatricality. His characters do not so much communicate verbally as perform before each other. Often they keep silent, but strike telling postures and assume marked facial expressions. When they do speak, rather than stating what they mean, they say something else, expecting the other to infer their message from the silent language of mime. Reading Iskander, one is immersed in intense semiotic interaction. His “theatrical scenes” are often power plays—“symbolic duels” at times, and at other times combat between an underdog and an authority figure bent on crushing the resistance or even the personality of the opponent.

The essay does justice to the rich intertextual background of the novella, featuring, among others, motifs from Alexander Pushkin’s Captain’s Daughter (and the broader Walter-Scottian topos of encounters of the everyman protagonist with a major historical figure), Friedrich Schiller’s drama William Tell , and the Bible’s Book of Daniel .

Александр Жолковскиий
СЕМИОТИКА ВЛАСТИ И ВЛАСТЬ СЕМИОТИКИ. «Пиры Валтасара» Фазиля Искандера

Рассказ «Пиры Валтасара» из трехтомной саги Сандро из Чегема не вошел в состав подцензурной новомирской публикации (1973) и отдельного книжного издания (1977), впервые увидел свет в США (1979), а на родине был напечатан только во время перестройки (1989). Это вымышленная история выступления, в 1935 г., дяди Сандро, члена абхазского танцевального ансамбля, перед Сталиным. Сталин восхищен его эффектным номером: он подлетает к ногам вождя вслепую, с башлыком опущенным на глаза. Но Сталин подозревает, что он уже где-то видел этого «абрека». Потрясающей разгадки их первой встречи читателю приходится ждать до конца рассказа, а тем временем глазами Сандро даются картины пира в абхазском санатории, устроенного вождем Абхазии Нестором Лакобой в честь Сталина. Среди гостей – Берия, Ворошилов, Калинин…

Характерная черта искандеровского письма -- пристрастие его персонажей ко всякого рода «пантомимам», превращающее сюжет в серию своего рода семиотических игр. Перед нами своеобразный театр мимики и жеста. Персонажи не столько общаются напрямую, сколько разыгрывают друг перед другом сценические этюды. Часто они делают это молча, а говорят не столько то, что думают сколько то, что заставит собеседника прийти к желанному для говорящего выводу. Со своей стороны, собеседник напряженно вчитывается в разыгрываемые перед ним пантомимы. Читая Искандера, мы погружаемся в мир напряженного семиотического взаимодействия. Эти театральные сценки иногда носят характер символических поединков, соперничества равных или борьбы между отстаивающим себя подчиненным и пытающейся подавить его властной фигурой. В «Пирах Валтасара» этот театральный мотив предстает во множестве разновидностей, пронизывает текст и работает на центральную в нем тему власти.

В статье учитывается богатый интертекстуальный фон рассказа, включающий, среди прочего, «Капитанскую дочку» Александра Пушкина (и стоящий за ней вальтер- скоттовский топос очной ставки рядового героя с властителем), драму «Вильгельм Телль» Фридриха Шиллера и библейскую книгу пророка Даниила.

Danilo Kiš’s Metafictional Genealogies

This article describes the metaphorical identification of genealogy and language that is central to Danilo Kiš’s overarching project. In The Family Cycle and “The Encyclopedia of the Dead,” the documentation of history and the continuity of generations are worked into a single figurative system. This system has three major functions. First, children and texts complexly interact in the larger endeavor to preserve traces of the fragile past into an uncertain future. Second, the compulsion to identify with dead generations dramatizes the attractions and dangers inherent in fiction—overidentification with a character that overwhelms the reader’s or writer’s personality on the one hand, promiscuous dissolution into a world of metaphor on the other. Finally, genealogical figures form a metapoetic level that mirrors and focuses interpretation of the literary text. Notably, the dialectic between narrative and genealogy illuminates the hermeneutic circle in which finite texts appear as fragmented miniatures of some universal text, a book of nature or a “whole life.”

Sažetak Džejkob Emeri
Metapoetička geneologija Danila Kiša

Ovaj essej opisuje metaforičku identifikaciju jezika i geneologije koja igra centralnu ulogu u prozi Danila Kiša. U Porodičnom cirkusu i Enciklopediji mrtvih istorijska dokumentacija i kontinuitet generacija uvedeni su u isti figurativni sistem s tri glavne funkcije. Prvo, deca i tekstovi kompleksno utiču jedno na drugoga u težnji da se sačuvaju tragovi krhke prošlosti na putu u nesigurnu budućnost. Drugo, kompulsivnost identifikacije s mrtvim pokolenjima dramatizuje draži i opasnosti inherentne u književnosti: s jedne strane, preterano identifikovanje s junakom -- do te mere da nadvlada ličnost čitaoca (ili pisca), ili s druge strane, nekritičko rastvaranje u poetički svet. I treće, geneološke figure ostvaruju metapoetički nivo, u kojem se odražava tekst i fokusira njegova interpretacija. Važno je pomenuti i da dijalektika pripovesti i geneologije rasvetljava hermeneutički krug, u kojem se ograničeni tekstovi pojavljuju kao minijaturni fragmenti nekog univerzalnog teksta, knjige prirode ili „čitavog života”.

Symbolism in Flux: the Conceptual Metaphors of World Liquescence across Media, Genres, and Realities

“Symbolism in Flux: the Metaphor of World Liquescence across Media, Genre and Realities” examines cultural implications of conceptual metaphor, in this case the metaphor of liquescence of the human emotional domain. The central question discussed in my paper is how poetics of water is metaphorically present in visual discourses of boundary transgression and blending, both static and dynamic, namely painting and film of the Russian Symbolist period. In my analysis of the painterly and cinematic texts selected, I apply concepts from cognitive linguistics, specifically Conceptual Metaphor Theory and Conceptual Blending Theory that see the roots of the human proclivity for metaphor in somatic embodied experiences. They provide tools and terms useful for theorizing discourses that implement the “water principle” as their modus operandi in approaching various metaphysical issues. They are particularly instrumental within the specific historical-cultural context of Russian Symbolism with its close attention to stirrings of the soul which in many cases are expressed via the “water metaphor.” I look at representations of the conceptual blend fusing human and water ontologies in these “Silver Age” texts: two paintings by V. Borisov-Musatov and two scenes from a film by E. Bauer. The innovative aspect of my work is found in my applying it to interacting art forms, which supports the central stance of Conceptual Metaphor Theory: that metaphor is not just a figure of language, but first and foremost, a figure of thought.

Анастасия Костетская
Символизм в своем теченьи: метафора жизни как океана, размывающего границы между видами искусства, жанрами и мирами

Эта статья исследует культурную специфику метафоры, которая представляет мир людей, в первую очередь, эмоциональную сферу, как мир водный. В центре внимания моей статьи - вопрос о том, как поэтика воды метафорически присутствует в зримых образах размывания границ или слияния, как статичных, так и динамичных, а именно, в живописи и кино периода русского символизма. Анализируя живописные и кинематографические тексты, я использую понятия из области когнитивной лингвистики: теория концептуальной метафоры и теория концептуальной интеграции (слияния) видят корни человеческой способности к метафоризации в физическом опыте нашего тела. Такой подход позволяет теоретическое осмысление дискурсов, использующих “водный принцип” в качестве своего основного метода. Этот принцип прослеживается в метафизике русского символизма, уделявшего особое внимание тончайшим движениям души, которые в русском языке в большинстве случаев передаются при помощи “водной” метафоры. Я рассматриваю примеры концептуальной метафоры, в которой человеческое и водное сливаются воедино, на примере следующих текстов “серебряного века”: двух полотен В. Борисова-Мусатова и двух эпизодов из фильма Е. Бауэра. Инновационным аспектом моей работы является применение лингвистической теории к анализу находящихся в интенсивном взаимодействии невербальных форм искусства. Это подкрепляет центральное положение концептуальной теории метафоры о том, что метафора – это не только фигура языка, но, прежде всего, фигура мысли.

Polish ‘Partner Nouns’: Their Varieties, Countability, and Gender

This paper examines the varieties and gender status of ‘partner nouns’ in Polish, including wujostwo ‘uncle and wife’, profesorostwo ‘professor and wife’, and other such nouns which belong to a dying breed of nouns referring to marital partners. As small as this class of nouns is, their examination raises several issues. Among other things it involves us in an examination of whether or not partner nouns can combine with numerals, for on this question, according to Saloni 1976, their gender, or agreement class (soglasovatel'naja klassa, after Zaliznjak 1964), depends. After discussing partner nouns as a lexical-semantic class, including their socio-linguistic aspect (from the contemporary point of view, their commonly perceived sexism), we direct attention to the question of the agreement class of partner nouns in - (o)stwo based on their combinability, or lack of it, with numerals. We conclude that they are logically countable, but that in practice they are not counted for lack of need, the lack of an appropriate counting model, and because of the existence of a serviceable paraphrase model for avoiding having to count them. In the end, we conclude that, in any case, numerical combinability cannot be used as a reliable indicator of gender in Polish, because the system of collective numerals on which it is mainly based is atrophying and unstable. As to their gender, in Contemporary Standard Polish partner nouns in -(o)stwo appear to be in the final stages of changing from masculine personal plural gender to neuter¸ a changeover that seems largely to have escaped the notice of normative grammarians.

Oscar E. Swan
“Rzeczowniki partnerskie” w języku polskim: ich odmiana, policzalność, rodzaj

Niniejszy artykuł analizuje odmianę i status rodzajowy w języku polskim tak zwanych ‘rzeczowników partnerskich’, takich jak: wujostwo ‘wujek i jego żona’, profesorostwo ‘profesor i jego żona’, generałostwo ‘generał i jego żona’ i innych tego typu rzeczowników, należących do powoli zanikającej klasy rzeczowników odnoszących się do par małżeńskich. Badanie tej liczebnie niewielkiej klasy rzeczowników rodzi szereg problemów. Powstaje między innymi pytanie, czy rzeczowniki partnerskie mogą łączyć się z liczebnikami, bo od tej kwestii, zgodnie z Zygmuntem Salonim (1976), zależy ich klasa zgody (soglasovatel'naja klassa , Zaliznjak, 1964). Po omówieniu rzeczowników partnerskich jako klasy leksykalno-semantycznej, w tym ich aspektu socjolingwistycznego (ze współczesnego punktu widzenia, ich nagminnie postrzegany seksizm), poświęcamy uwagę kwestii klasy zgody rzeczowników partnerskich na - (o)stwo w oparciu o ich łączliwość, lub brak łączliwości, z liczebnikami. Dochodzimy do wniosku, że są one logicznie policzalne, ale w praktyce nie bywają policzalne z powodu braku takiej potrzeby, braku odpowiedniego modelu policzenia, jak również z powodu istnienia prostego modelu parafrazy pozwalającego na uniknięcie konieczności ich policzenia. W końcu dochodzimy do wniosku, że bez względu na inne rodzące się pytania, łączliwość z liczebnikami nie może być stosowana jako wskaźnik rodzaju gramatycznego w języku polskim, dlatego, że system liczebników zbiorowych, na którym teoria ta głównie się opiera, jest niestabilny i znajduje się w stadium daleko posuniętej atrofii. Jeśli chodzi o ich rodzaj, to we współczesnym języku polskim polskie rzeczowniki partnerskie zakończone na - (o)stwo są w końcowej fazie przejścia z rodzaju męskoosobowego na rodzaj nijaki—procesu, którego opis w dużej mierze umknął uwadze gramatyków normatywnych.


Charts, Graphs, and Meaning: Kiril Taranovsky and the Study of Russian Versification

The present paper reviews a classic work of scholarship on Russian verse, Kiril Taranovsky’s Russian Binary Meters. The analysis demonstrates that the two sections of the book are tacitly at odds with each other, and that the more famous second part (on “regressive accentual dissimilation,” and more generally the evolution of rhythmic patterning in various meters) does not fully take into account the observations of the first part (on accentuation in Russian verse). In particular, two elements are missing from the second part: the role of hypermetrical stress and the relative strength of stresses on strong syllables. Taranovsky recognized these phenomena, but they are nowhere reflected in his statistical data and conclusions, presumably because to take them into account would require an element of subjectivity. Taranovsky and his followers were proud that they could produce verifiable (repeatable) results. However, these results can only be repeated by scholars who agree on the same strict set of rhythmic conventions. The author of this essay argues that these conventions are oversimplifications. By omitting the question of hypermetrical stress, Taranovsky ignores some of the most important and memorable lines of Russian poetry. And by disregarding the question of relative stress, he creates an “acoustical” model of poetry that in no way corresponds to how it is actually recited. The paper ultimately suggests that scholars of verse should be more concerned with poetry as performance and less with the attempts to turn verse rhythm into an exact science.

Майкл Вахтель
Таблицы, диаграммы и семантика: стиховедение Кирилла Тарановского

Настоящая работа посвящена ключевой в истории русского стиховедения книге Кирилла Тарановского «Русские двусложные размеры». В ней есть некоторое несовпадение двух частей исследования. Знаменитая вторая часть (в которой формулируется принцип «регрессивной акцентной диссимиляции» и рассматривается историческое развитие ритмики разных размеров) не принимает в расчет некоторые наблюдения первой части о метрических константах, доминантах и тенденциях. В частности упускаются из виду две существенные проблемы: сверхсхемные ударения и неравномерность ударений на сильных иктах. Тарановский прекрасно понимал эти проблемы, но они никак не отражены в его подсчетах и выводах, скорее всего потому, что их анализ требовал определенной доли субъективности. Тарановский гордился тем, что его результаты можно верифицировать и будущие исследователи должны будут прийти к тем же выводам. А на самом деле его результаты повторяются только когда ученые принимают те же условности в характеристике ритма, что и Тарановский. Автор данной работы считает, что такие условности упрощают суть русской ритмики. Избегая проблемы сверхсхемного ударения, Тарановский игнорирует некоторые особо памятные и существенные для русской поэзии строки. А когда он предполагает, что все сильные икты равноударны, он создает акустическую модель русского стиха, которая никак не соотносится с тем, как стих звучит на самом деле. В заключение автор статьи утверждает, что попытка Тарановского сделать стиховедение точной наукой, при всех ее несомненных достижениях, страдает тем, что основана на упрощенных предпосылках. Важен не только письменный/печатный текст, но и текст произносимый.

“A Music of Letters”: Reconsidering Eikhenbaum’s Melodics of Verse

Boris Eikhenbaum’s daring study of verse intonation, The Melodics of the Russian Lyric Verse [Melodika russkogo liricheskogo stikha], published by OPOIAZ in 1922, was a landmark text in Eikhenbaum’s biography and the history of Russian Formalism. This retrospective review-essay sets Melodics in multiple contexts. These include the “phonocentrism” of early 20th-century Russian culture, the interest in Germano-American Ohrenphilologie (aural or acoustic philology) shared by scholars of the Institute of the Living Word; Eikhenbaum’s estrangement from both the linguistics of Eduard Sievers and the circumspect academicism represented by his friend Viktor Zhirmunsky; his attraction to the early Formalist concepts of Viktor Shklovsky and Osip Brik; and even, despite his initial revulsion for Futurism, his acceptance in verse-study methodology of a Futurist concept of considerably desemanticized poetic language. A methodological critique of Melodics and related articles correlates Eikhenbaum’s interest in verse declamation with the concept of osmyslennaia intonatsiia [“meaningful or conceptualized intonation”] then being developed by the musicologist Boris Asafyev. Eikhenbaum, a serious student of the violin and piano, and the composer-theorist Asafyev noted one another’s work on speech intonation with great sympathy. They shared an interest in Mussorgsky’s conscious derivation of melos from speech, but their models of intonation, it is argued here, proved incompatible, even antithetical. A review of logical conundrums in Melodics, partly supported by Zhirmunsky’s contemporary review, focuses on a contradictory relationship to a causative model of linguistics and “technical” empiricism, and a fundamental petitio principii in Eikhenbaum’s presumption that in verses of “the melodious type” “the melodic use of speech intonation is the fundamental factor in their composition” (Melodics 17). What remains of permanent value in Melodics is a body of brilliant syntactical observations on Zhukovsky, Pushkin, Lermontov, Tiutchev, and Fet. As Eikhenbaum himself argued: “theories perish or change, but the facts discovered and established with their help remain” (Melodics 195).

Тимоти Сёргэй
"Музыка букв": Еще раз о "Мелодике стиха" Эйхенбаума.

Первые десятилетия ХХ-го века были эпохой заостренного интереса к «звучащей литературе», к «звучащему», «живому» слову в русской культуре, в особенности в области филологии, в среде ранних «формалистов», но не только. Данная статья посвящена ретроспективному и несколько обобщающему разбору блестящей штудии молодого опоязовца Бориса Эйхенбаума «Мелодика русского лирического стиха» (1922 г.) — знакового текста в традиции русской “Ohrenphilologie”, то есть (в переводе С.И. Бернштейна), «произносительно-слуховой филологии». Рассматривается «Мелодика» в контексте жизненных и научных обстоятельств написания, в том числе, в сети личных и интеллектуальных отношений автора с Виктором Жирмунским, Виктором Шкловским и другими. Рассматривается «Мелодика» еще и в контексте определенного «массива» тематически связанных с ней эйхенбаумовских статей, вышедших в основном в газете «Жизнь искусства» и посвященных таким проблемам, как «иллюзия сказа», поэзия и проза, чтение стихов. Привлекаются данные и наблюдения таких биографов и знатоков Эйхенбаума, как М.О. Чудакова, Е.А. Тоддес, Р.О. Якобсон, Carol J. Any, James M. Curtis, И.П. Смирнов, и др. Основное внимание в статье сосредоточено сначала на сопоставлении трактовок роли «речевой интонации» в стиховедческих работах Эйхенбаума, с одной стороны, и в музыковедческих и педагогических работах выдающегося музыковеда, почти ровесника Эйхенбаума (и лично знавшего его) Бориса Асафьева, с другой. Затем рассматриваются удивительная далекость методологии Эйхенбаума в «Мелодике» от «технической», эмпирической лингвистики и музыковедения и связь этой методологии с его общим «раннеформалистским» поиском «художественно-абстрактного замысла» литературного текста. Именно в абстрактном и расслоенном видении художественного слова сказывается глубокий пересмотр Эйхенбаумом его первоначального отвращения к русскому футуризму. Можно в общем согласиться с выводом Жирмунского, что в «Мелодике» именно мелодика ускользает от внимания молодого Эйхенбаума и заменяется чисто синтаксическими данными. Зато «Мелодика» остается кладезем метких наблюдений над синтаксическими особенностями лирических стихов «напевного типа» у Жуковского, Пушкина, Лермонтова, Тютчева и Фета.

Dancing Vowels: Mandelstam in the Mouth

This article centers on Osip Mandelstam’s reading of his 1922 lyric «Я по лесенке приставной», which I consider in light of declamation studies of the time and the subsequent observations on vowels made by linguists who discounted those studies. I first provide a sketch of the work of Sergei Bernshtein and Sofia Vysheslavtseva, two declamation theorists who were personally acquainted with Mandelstam and whose work both informed and was, in turn, informed by his declamations. I then go on to reflect on what we can glean from the way Mandelstam reads his lyric. Taking my cue from Bernshtein’s and Vysheslavtseva’s emphasis on the motor experience of poetry and from Mandelstam’s own privileging of vowels in his reading, I chart the movement of the tongue that the articulation of these vowels demands. This reveals what might be called choreography in the mouth – gestural patterns that lead into a somatic experience of the poem and provide it with an additional layer of structure. I close by thinking about what is lost when the oral realization of a poem is disregarded.

Ольга Петерс Хейсти
Танцующие гласные: Звучащий Мандельштам

Статья анализирует декламацию Осипом Мандельштамом стихотворения «Я по лесенке приставной» (1922), которая рассматривается, с одной стороны, в связи с теориями декламации того времени, а с другой, в соответствии с последующими наблюдениями над гласными лингвистов, отрицавших эти теории. Вначале дается краткое описание работ Сергея Бернштейна и Софьи Вышеславцевой, двух теоретиков декламации, которые были лично знакомы с Мандельштамом. Основываясь на значимости, которую Бернштейн и Вышеславцева придавали моторным импульсам, а также на подчеркнутом выделении гласных самим Мандельштамом при чтении своих стихов, я предлагаю таблицу, прослеживающую движение языка, произносящего ударные гласные данного стихотворения. Таким образом выявляются артикуляционные жесты, которые способствуют соматическому восприятию стихотворения и создают дополнительный уровень его структуры. В заключение говорится о потерях, связанных с игнорированием того, как поэзия воспринимается на слух.

Jewish Simulations of Pushkin’s Stylization of Folk Poetry

This article examines the prosody and other features of Hebrew and Yiddish translations of Eugene Onegin , which were composed as a part of Ashkenazi Jewish cultural movements in Eastern Europe, Russia, and Palestine. Russian literature played an important role within the history of modern literature in both Hebrew and Yiddish. Translating Russian literature tested the limits of the literary Yiddish and Hebrew languages. Due to the novel’s status in the Russian canon and its poetic forms, translating it was a coveted literary challenge for high-culture artistic production in Jewish languages. I examine this phenomenon using Pushkin’s simulation of folk poetry in the “Song of the Girls.” Due to the different social and textual functions of Yiddish and Hebrew, as well as their linguistic features, translatability of even formal characteristics differed from one Jewish language to another. The changes in Hebrew pronunciation during this period were reflected clearly in the changing limits of the ability of writers to translate Onegin . Though motivated by an inward-facing drive to produce modern and Western literature in one Jewish language or another, these translations were also a manifestation of the cultural bond between secular, East European Jewish intellectuals and Russian literature.

Сара Мириам Фельдман
Еврейские подражания русским стилизациям народной поэзии

Статья рассматривает просодию и другие особенности переводов «Евгения Онегина» на иврит и на идиш. Русская литература играла важную роль в становлении современной еврейской литературы на этих двух языках. Кроме того, перевод русской литературы способствовал развитию иврита и идиша как литературных языков. Еврейские переводы центрального текста русской литературы, выполненные с сохранением онегинской строфы, способствовали созданию современной высокой культуры на еврейских языках. Я рассматриваю этот феномен через стилизацию Пушкиным народной поэзии в «Песне девушек». Благодаря различиям в социальных и текстуальных функциях идиша и иврита (а также их различающимся лингвистическим характеристикам), переводимость русских «народных» стихов на каждый из этих языков зависела от его свойств. Например, изменения в произношении иврита, которые имели место в данный период, повлияли на особенности переводов «Евгения Онегина» на этот язык. Хотя побуждением еврейских переводчиков было желание создать современную литературу западного типа на идише или иврите, эти переводы также свидетельствовали о культурной связи между восточно-европейской еврейской интеллигенцией и русской литературой.

ייִדישע סימולאַציעס פֿון רוסישער סטיליזאַציע פֿון פֿאָלק-פּאָעזיע
שׂרה פעלדמאַן

דער אַרטיקל באַהאַנדלט דער פֿראָזאָדיע און די אַנדערע אָפּשייד-סימנים פֿון די ייִדישע (פֿון א. י. גראָדזענסקין און לייב ניידוסן) און העברעיִשע (פֿון דוד פרישמאַנען, אַבֿרהם שׁלאָנסקין, און אַבֿרהם לעווינסאָנען) איבערזעצונגען פֿון "יעווגעני אָנייגין". די איבערזעצערס האָבן אַן אָנטייל גענומען אין די ייִדישע קולטורעלע באַוועגונגען אין מזרח-אייראָפּע, רוסלאַנד, און פּאַלעסטינע. ווען מע האָט איבערגעזעצט די רוסישע ליטעראַטור, האָט מען איינצײַטיק אויפֿגעדעקט די גבֿולות און אויסגעברײַטערט די מעגלעכקײַטן פֿון די ייִדישע שפּראַכן. דאָס איבערזעצן פֿון דעם וויכטיקן און באַוווּסטן רוסישן ראָמאַן, מיט זײַנע קאָמפּליצירטע פֿאָרמען, איז געווען אַן אַמביציענער אַרויסרוף פֿון דער אויסאַרבעטונג פֿון דער הויכער קולטור אין די ייִדישע שפּראַכן. די דערשײַנונג איז דאָ אויסגעפֿאָרשט דורך פּושקינס סטיליזאַציע פֿון פֿאָלקסלידער אין "דאָס ליד פֿון די מיידלעך". צוליב די באַזונדערע סאָציעלע און טעקסטועלע פֿונקציעס פֿון ייִדיש און העברעיִש, ווי אויך זייער שפּראַכיקע פּראָטים, זײַנען אַפילו די טעכנישע פּראָטים ניט געווען איבערגעזעצט גלײַך אין די צוויי שפּראַכן. ווײַל די הבֿרה פֿון דער העברעיִשער שפּראַך האָט זיך געביטן, באַווײַזן די פֿארשיידענע העברעיִשע איבערזעצונגען די אַנטוויקלונג פֿון דער העברעיִשער הבֿרה און פּראָזאָדיע. הגם די איבערזעצערס האָבן געהאַט אַ מאָטיוואַציע צו שרײַבן מאָדערנע, מערבֿדיקע ליטעראַטור אויף די צווי ייִדישע שפּראַכן, האָבן זיי אויסגעזאָגט דאָס ײִדיש-רוסישע קולטורעלע שׁײַכות.

Vladislav Khodasevich’s “On Your New, Joyous Path” (1914–1915): The Russian Literary Empire Interferes in Polish-Jewish Relations

This paper contextualizes Khodasevich’s unfinished poem “On Your New, Joyous Path” (1914–1915) as his poetic response to his precarious Russian-Polish-Jewish self-awareness as well as to contemporary Polish-Jewish tensions. I argue that for both predicaments, Khodasevich proposes an identical solution: the redemptive assimilation into Russian imperial, supranational culture. This vision crystallized during World War I. At that time, the key dichotomy underlying Khodasevich’s imperial project – between the national and the imperial – took the form of opposition between Polish particularism and the universalism of Russian culture. Yet an attempt to realize this vision in the poem discussed underscores its inner ambiguity, since it reinforces clear-cut imperial narratives of Russia as the epitome of humanitarian values while leaving the logic of imperial power struggle untouched. Conflicting Jewish and Polish identities and the historical circumstances of the Polish-Jewish tensions are considered as a context for the poem’s vision of Russian messianic superiority. In conclusion, I discuss the reception of Khodasevich’s assimilatory project by his target audience.

Эдуард Вайсбанд
Стихотворение Владислава Ходасевича «На новом, радостном пути» (1914–1915): Русская литературная империя вмешивается в польско-еврейские отношения

Данная статья рассматривает незаконченное стихотворение Ходасевича «На новом, радостном пути» (1914–1915) в качестве поэтической реакции на противоречия в его русско-польско-еврейском самосознании, а также на осложнения польско-еврейских отношений в начале Первой мировой войны. Целью статьи является показать, что в обоих случаях Ходасевич видит русскую имперскую, наднациональную культуру способной примирить личностные и национальные конфликты. Во время Первой мировой войны ключевая для имперского видения Ходасевича дихотомия между «национальным» и «имперским» приняла форму оппозиции между польским партикуляризмом и универсализмом русской культуры. Однако попытка реализовать эту установку в обсуждаемом стихотворении обнаружила ее внутреннюю неоднозначность, поскольку провозглашая Россию олицетворением общегуманистических ценностей, такая установка одновременно утверждала русскую патерналистскую позицию в отношении Польши. Противоречия в польско-еврейской идентичности Ходасевича и исторические обстоятельства польско-еврейского конфликта привлечены в качестве контекста для утверждения в стихотворении мессианского превосходства России по сравнению с Польшей. В заключительной части статьи я обсуждаю рецепцию русского культурного империализма Ходасевича кругом его современников.

Toward a History of the Soviet Language: Archival Documents, Electronic Sources, and the National Corpus

The subject matter of this paper is the "Soviet language" (SovYaz for short), a variety of Russian that was used in official contexts during the Soviet period. The use of the term "Soviet language" does not signify a commitment to viewing it as a language or a dialect in the linguistic sense. The question of whether SovYaz is, in fact, a social dialect sensu stricto, is beyond the scope of this paper and irrelevant to its purposes, although the materials presented here may help clarify the argument.

This study of SovYaz seeks to utilize three relatively recent developments: newly opened archives with previously unimaginable sources of linguistic data; abundant searchable texts in electronic form; and a powerful new research tool, the National Corpus of the Russian Language (NCRL). The goal is methodological--to illustrate an approach to the study of SovYaz made possible by these new developments.

The paper makes extensive use of the following procedure. First, a feature of SovYaz is identified in two documents selected for close reading, one a newspaper article, the other a top-secret NKVD report. That feature is then traced through other sources, including NCRL. The evolution of the feature is followed from the pre-revolutionary period to later times, sometimes all the way to the 21st century. Finally, the feature is described in some detail. In my experience, the emergence of the National Corpus makes possible a research methodology that transcends a close reading of selected documents but works well with it.

Александр Нахимовский
Заметки к истории советского языка: архивные материалы, оцифрованные документы и Национальный Корпус Русского Языка

Настоящая статья предлагает новый подход к изучению истории «советского языка». (В статье используется сокращение СовЯз [SovYaz].) В статье не предполагается, что «советский язык» действительно представляет собой особый язык или социо-диалект: эта проблема остается за пределами статьи и никак не относится к ее целям, хотя предложенные результаты могут оказаться полезными при дальнейшем обсуждении проблемы.

Статья основывается на трех сравнительно недавних обстоятельствах: открытый доступ ко многим архивам, которые содержат прежде невообразимые объемы лингвистических данных; обилие оцифрованных текстов, по которым можно совершать поиск; и Национальный Корпус Русского Языка. Это открывает возможности для новых подходов к теме. Настоящая статья представляет некоторые методологические принципы и предварительные результаты.

В статье часто используется следующая процедура. Во-первых, в результате внимательного прочтения избранных документов (газетная статья, доклад НКВД), обнаруживается некая специфическая черта СовЯза. История этой черты прослеживается в группе оцифрованных документов и в Корпусе Русского Языка, с момента первого появления в Корпусе до настоящего времени. Это позволяет детально описать особенности этой лингвистической черты и ее эволюцию. Можно утверждать, что возникновение Корпуса Русского Языка делает возможной новую методологию, которая включает в себя кропотливое прочтение отдельных документов, но также служит основанием для более объективного анализа.


Dušan Radunović
On “Secondary Aesthetics, Without Isolation” : Philosophical Origins of Bakhtin’s Theory of Form

This paper discusses the philosophical origins as well as the social context of Mikhail Bakhtin’s theory of aesthetic form. Bakhtin’s critique of the Russian Formalist conception of form, which reaches its most elaborate form in his 1924 article “The Methodological Questions of Literary Aesthetics” (“K voprosam metodologii estetiki slovesnogo tvorchestva”), is methodologically rooted in various strands of neo-Kantian philosophy and aesthetics, most notably, in the works of Hermann Cohen and Broder Christiansen. It was from the neo-Kantian philosophical repertoire that Bakhtin derived his foundational argument that aesthetic activity represents a “secondary creation.” Art, according to Bakhtin, stands in contrast to the “primary creative acts” of cognition and ethical judgment, hence it encounters a “reality” that had already been articulated and ordered by cognitive and moral acts. In keeping with this principle, Bakhtin postulates that the aesthetic act is the reassessment of, rather than a direct intervention into, empirical reality. In this constellation, artistic form is seen as the quintessential achievement of aesthetic activity that incorporates, but is categorically irreducible to, cognitively and ethically inarticulate material. Having traced the philosophical origins of Bakhtin’s meditation on form in turn-of-the-century German neo-Kantianism, the paper finally aims to appraise Bakhtin’s inquiry into aesthetic form, especially his emphatic rebuttal of the Russian Formalist assertion of the idea of aesthetic autonomy, against the background of more general trends in the humanities, both European and Russian, toward the separation and specialization of disciplines. Bakhtin’s neo-Kantian unitary vision of arts and humanities, the paper concludes, was fundamentally in conflict with the modernizing tendency in arts and humanities, the offshoots of which he recognized, and thus fervently denied, in a number of contemporaneous artistic and intellectual movements and practices.

Душан Радунович
О «вторичной эстетике, без изоляции»: Философские корни бахтинской теории формы

Тема данной статьи—социальные и философские предпосылки ранней концепции художественной формы Михаила Бахтина. Главным стремлением молодого Бахтина было отвергнуть в методологическом смысле концепцию «формы как материала», развиваемую его современниками—русскими формалистами. Бахтинская критика формалистской эстетики формы, которая получает наиболее развитое выражение в статье «К вопросам методологии эстетики словесного творчества»(1924), основана на предпосылках неокантианской философии, прежде всего, на эстетических концепциях Германна Когена и Бродера Христиансена. Из репертуара немецкого неокантианства Бахтин также заимствует свой ключевoй аргумент—что эстетическая деятельность является ≪вторичным творчеством≫. В отличие от ≪первичных≫ актов познания и морального суждения, искусство ≪преднаходит≫ упорядоченную действительность, которая уже оценена познанием и этическим суждением. Таким образом, Бахтин утверждает, что художественное творчество является скорее переоценкой эмпирической дей- ствительности, чем прямым вторжением в эмпирическую действительность. При таком подходе художественная форма является существенным признаком/ выражением вторичной, оценочной эстетической деятельности, фундаментально несводимой к познавательно и этически неопределяемому понятию материала. Наиболее значимым моментом бахтинской теории является понятие эстетического объекта. Скорее психическое, чем материальное понятие, эстетический объект является результатом формальной деятельности по преимуществу; таким образом, Бахтин считает именно эстетический объект сверхзадачей эстетического анализа. Статью завершает оценка резкой критики Бахтиным концепции эстетической автономии, развитой представителями русского формализма. Автор статьи заключает что, в соответствии с традиционными взглядами неокантианства на будущее гуманитарных наук, цель бахтинской критики идеи эсте- тической автономии, так же как и его критики формалистской эстетики формы– отрицание процесса модернизации и специализации научных дисциплин.

Eliezer Papo
The Last Supper and “Kneževa večera,” Parallels and Their Resonances in Traditional Christian and Serbian Folk Culture

The New Testament episode of the Last Supper has powerful images of the suffering Jesus; of Judas, the evil disciple who betrayed him; and of Peter, the good but fainthearted disciple, who—torn between his loyalty to Jesus and his self-preservation instinct—denied his master three times in the course of a few hours, only to re-emerge as one of Christ’s most faithful apostles. This episode does not only reflect the relation of the early Church to the Jews but was also used for centuries to construct and reconstruct the relations between the two religious communities. Symptomatically, the name of the disciple who plays a diabolical role in the scene, Judas, is an eminently Hebrew (Jewish) name. Even more interestingly, it ‘happens’ to be identical with the ethnonym of the Judeans, the descendants of the biblical tribe of Judah, the inhabitants of New Testament Judaea, the later Jews. The anti-Semitic potential of the New Testament’s Last Supper was often used in traditional Christian society for creation and nourishment of anti-Jewish sentiments; or, even worse, as a pretext for anti-Jewish actions on the part of the elites (legislation, mass expulsion, etc.) or the common masses (riots, pogroms, etc.).

Interestingly, in the Serbian folk-parallel of the Last Supper, the famous epic song “Kneževa večera,” this New Testament episode is thoroughly Serbianized. Jesus is replaced by the Serbian Prince, Lazar; Peter by the Serbian national hero Miloš Obilić; and Judas by the Serbian traitor Vuk Branković. For many different reasons, the most prominent of which are analyzed in this article, this epic song had a much bigger impact on Serbian folk culture and folk imagination than did the original New Testament story. Fortunately for the Jews, this meant that one of the most powerful traditional Christian anti-Semitic stereotypes was quite neutralized in Serbian folk culture. However, unfortunately for the Serbian-Bosnian relationship, the Serbian parallel of the Last Supper created equally powerful images, which proved capable of producing and nourishing anti-Islamic and anti-Muslim stereotypes and sentiments in Serbian popular culture.

This article is dedicated to a comparison of the New Testament story with its Serbian epic parallel, as well as to an analysis of the resonance of each of the two texts among their traditional publics.

Eliezer Papo
Tajna večera i “Kneževa večera”: Paralele i njihovi odjeci u tradicionalnoj hrišćanskoj i srpskoj narodnoj kulturi

Novozavjetna epizoda Posljednje večere (sa moćnim slikama stradalnog Hrista; Jude—zlog učenika koji ga je prokazao; dobrog, ali strašljivog učenika Petra - koji je, razapet između vjernosti učitelju i nagona za opstankom, u toku nekoliko sati tri puta zanijekao Hrista, samo da bi na koncu postao jedan od najvjernijih Hristovih apostola) ne reflektuje samo stav Prve Crkve prema Jevrejima, nego je vijekovima uvijek ponovo korištena, interpretirana ili reinterpretirana u konstrukcijama i rekonstrukcijama međusobnih odnosa hrišćanskih i jevrejskih zajednica. Simptomatična za odnos Prve Crkve prema Jevrejima je činjenica da je ime zlog učenika eminentno jevrejsko/ hebrejsko—i to, ni manje ni više, nego ime identično sa imenom Jakovljevog sina, Jude, rodonačelnika istoimenog plemena, po kome su imenovani i država Judeja i njeni stanovnici. Antisemitski potencijal novozavjetne Posljednje večere često je korišten u tradicionalnim hrišćanskim društvima kao katalizator za stvaranje ili održavanje antijevrejskih sentimenata—ili, čak, kao opravdanje za antijevrejska djela elite (protjerivanje, konfiskacija i slično) ili širokih narodnih masa (pogromi, pljačka, prisilno pokrštavanje i slično). Srpska narodna paralela opštehrišćanske Posljednje večere, epska narodna pjesma “Kneževa večera”, posrbljava sve učesnike novozavjetne epizode, uključujući i Judu. Tako Hrista zamjenjuje Car Lazar; Petra srpski junak Miloš Obilić, a Judu izdajnik Vuk Branković. Time je jedan od najmoćnijih tradicionalnih hrišćanskih antijevrejskih sterotipa neutralizovan u srpskoj narodnoj kulturi. Istovremeno, pogubno po srpsko-bošnjačke odnose, srpska paralela Posljednje večere stvorila je podjednako moćne slike koje su se pokazale sposobnim da proizvode i njeguju antiislamske i antimuslimanske sentimente i sterotipe u srpskoj popularnoj kulturi.

Ovaj rad posvećen je uporedbi novozavjetne epizode sa njenom srpskom narodnom paralelom, te analizi odjeka svakog od ova dva teksta među njihovim tradicionalnim publikama.

Elena Pedigo Clark
“There like vast waters have come together sea and sky”: “Finland” and Finland in the Work of E. A. Baratynsky

This article provides a close structural and thematic reading of E. A. Baratynsky’s poem “Finland,” which is connected to a broader discussion of the position “Finland” and Finland hold in Baratynsky’s creative consciousness. Analyses of Baratynsky’s poetry have tended to focus on its rationalism and binary dualism; this article, in contrast, discusses the irrational and non-dualistic themes that can be found in the poems on Finland, especially “Finliandiia,” thus giving a fresh perspective on the Weltanschauung of one of Russia’s most important metaphysical poets. In particular, this article argues that contact with Finnish nature destabilized Baratynsky’s poetic persona, allowing it to transcend the binary system it had created for itself and find a higher purpose in the production of art.

Елена Педиго Кларк
Там необъятными водами слилося море с небесами: «Финляндия» и Финляндия в творчестве Баратынского

Эта статья предлагает подробный анализ тем и структуры стихотворения Е.А. Баратынского ≪Финляндия≫ и включает его в более широкий круг вопросов о месте ≪Финляндии≫ и Финляндии в творческом сознании Баратынского. В то время как исследователи поэзии Баратынского обычно сосредоточиваются на его рационализме и двойственности, данная статья рассматривает образы ирра- ционального и недвойственного в его произведениях. Таким образом, эта статья предлагает свежий взгляд на мировоззрение одного из ключевых русских поэтов-метафизиков. В частности, эта статья пoказывает, что контакт с финской природой нарушает психологическое равновесие лирического героя Баратынского и таким образом позволяет ему выйти за пределы двойственности, которую он сам для себя создал, и найти высшую цель для себя в творческом акте.

Jeff Parker
Solving Russian Velars: Palatalization, the Lexicon, and Gradient Contrast Utilization

Palatalized velars in Russian are often considered exceptional because they are neither fully predictable, nor clearly unpredictable. They are an example of a common phonological relationship in which sounds have the potential to distinguish words but are only utilized in limited contexts and/or lexical items. These “intermediate phonological relationships” (Goldsmith) are problematic for traditional phonological theories which make a binary distinction between predictable sounds (allophones; dealt with in the grammar) and unpredictable sounds (phonemes; dealt with in the lexicon). To deal with intermediate phonological relationships in a principled way we must reconsider assumptions about the type and amount of information stored in the lexicon.

In this paper I show that in Russian, both palatalized and non-palatalized velars occur in a variety of contexts, evidence that they have the potential to distinguish words. I also show, using information-theoretic metrics, that the potential is utilized to a minimal degree across both lexical items and phonetic contexts. However, and importantly, I show that many other consonants likewise do not fully utilize the (same) palatalization contrast across contexts. This suggests that velars are not an ‘exception’; instead, they represent a relationship which lies at one end of a continuum along which the palatalization contrast is utilized. I argue that it is not velars, or intermediate phonological relationships more generally, that are problematic. Rather, it is our assumptions about the type and amount of information speakers store that is at issue. I argue that memory-rich models of the lexicon, which assume a great deal of storage of phonetic, contextual and distributional information, better account for velars in Russian. Moreover, the type of relationship that velars represent is a natural and expected outcome in such models. Thus, Russian velars provide important evidence that pushes us to reconsider some of the basic assumptions of our phonological models and phonological relationships more generally, and the problem that has long vexed Slavists can be solved within a memory-rich model of the lexicon.

Джеф Паркер
Решая проблему русских задненебных согласных: палатализация, лексикон и континуум использования фонологических оппозиций

Палатализованные (≪мягкие≫) задненебные согласные в русском языке имеют особый статус, поскольку их появление можно предсказать лишь частично. Эти согласные являются примером часто встречающихся фонологических отно- шений, в которых звуки могут быть словоразличительными, но используются лишь в некоторых контекстаx и/или словоформах. Такие ≪промежуточные фоно- логические отношения≫ (Goldsmith 1995) представляют собой проблему для тра- диционных фонологических теорий, в которых звуки делятся на предсказуемые (аллофоны; содержатся в грамматике) и непредсказуемые (фонемы; содержатся в лексиконе). Таким образом, для научно-теоретической классификации вышеуказанных промежуточных фонологических отношений необходимо будет пере- смотреть существующие предположения о природе и количестве информации, содержащейся в лексиконе.

В данной статье я показываю, что и мягкие, и твердые задненебные согласные встречаются в разнообразных контекстаx, что доказывает их словоразличительный потенциал. Я также показываю, применяя метрики теории передачи информации, что и в лексических, и в фонетических контекстах этот потенциал реализуется в минимальной степени. Важно, однако, еще и то, что и многие другие согласные в различных контекстах не задействуют в полной мере противопоставление по палатализации. Этот факт дает основание предполагать, что задненебные согласные—не исключение; наоборот, они представляют отно- шения, которые находится на одной стороне континуума, вдоль которого осуще - ствляется противопоставление по палатализации. Я утверждаю, что вопрос заключается не в поведении задненебных согласных и не в промежуточных фонологических отношениях в целом. Проблема шире—в наших предположениях о природе и количестве информации, которая хранится в памяти носителей языка.

Я утверждаю, что для объяснения функционирования задненебных согласных в русском языке следует обратиться к моделям лексикона, в которых под- разумевается хранение больших объемов фонетической, контекстуальной и распределительной информации. Более того, тип отношений, представленный задненебными согласными, вполне ожидаем в подобных моделях лексикона. Таким образом, поведение задненебных согласных в русском языке заставляет нас пересмотреть основные положения традиционных фонологических моделей и фонологических отношений в целом, и вопрос, который уже давно волнует славистов, может быть решен в рамках моделей ≪богатой памяти≫.

Rachel Hayes-Harb and Jane Hacking
The Influence of Written Stress Marks on Native English Speakers’ Acquisition of Russian Lexical Stress Contrasts

Recent studies have provided evidence for a beneficial effect of orthographic input on the acquisition of second language phonological contrasts. In particular, the presentation of orthographic contrasts has been shown to improve L2 learners’ ability to differentiate newly learned words containing difficult auditory contrasts—for example, the letters ‘a’ and ‘e’ can help native Dutch speakers differentiate newly learned English words containing /æ/ and /ɛ/ (Escudero, Hayes-Harb and Mitterer). In the present research, we explored whether the diacritic marks typically used to indicate lexical stress in Russian pedagogical texts are similarly helpful to second language learners. We taught native English speakers with varying amounts of Russian language experience a set of Russian non-words containing lexical stress minimal pairs. In different word-learning conditions, we manipulated the presence of stress marks in the input to participants, and later tested participants on their ability to distinguish the newly learned lexical stress minimal pairs. We found no effect from the availability of stress marks for our participants, whose Russian language experience ranged from subjects with no exposure to Russian to students enrolled in third-year college-level Russian language courses. We conclude by discussing crucial differences between the learning conditions in the present study and real-world Russian language acquisition, and calling for future research that investigates the effect of lexical stress marks in more authentic learning conditions.

Рейчел Хаес-Харб и Джейн Хэкинг
Влияние обозначенного ударения на усвоение носителями английского языка контрастных по лексическому ударению пар в русском языке

Недавние исследования содержат доказательства положительного влияния орфографической информации при усвоении фонологических контрастов во втором языке. В частности, было показано, что презентация орфографических контрастов улучшает способность изучающих второй язык дифференцировать недавно выученные английские слова, содержащие сложные слуховые контрасты. Так, например, буквы ≪а≫ и ≪е≫ могут помочь носителям голландского языка различать английские слова, содержащие звуки /a/ и /ε/ (Escudero, Hayes-Harb & Mitterer, 2008). В настоящем исследовании мы попытались выяснить, могут ли диакритические знаки, обычно используемые в русском языке для обозначения лексического ударения в учебных текстах, быть столь же полезными учащимся, не являющимся носителями русского языка. Мы предлагали носителям английского языка с разной степенью владения русским языком выучить определённое количество несуществующих русских слов, содержащих минимальные пары, различающиеся по лексическому ударению. Варьируя учебные ситуации, мы изменяли наличие указанного ударения в пре- доставляемой участникам информации, а затем проверяли их способность дифференцировать вновь выученные минимальные пары, различающиеся по лексическому ударению. Мы не обнаружили, что наличие обозначенного уда- рения оказало влияние на участников исследования, чей уровень знания русского языка находился в широком диапазоне: от нулевого знания до третьего года изучения русского языка в колледже. В заключение обсуждается суще- ственное различие между условиями обучения в ходе настоящего исследования и условиями усвоения русского языка в реальном мире. Авторы считают целе- сообразным дальнейшее исследование эффекта обозначенного ударения в усло- виях, приближенных к аутентичным.


Andrea Oppo
A “Kantian” Shakespeare: The Defense of Morality in Shestov’s First Work

Lev Shestov’s first book, Shakespeare and His Critic Brandes (1898), seems to harbor a “secret,” which would explain the fact that for nearly a century this work remained virtually unknown. Defending Shakespeare against Georg Brandes’s “misguided” interpretation, Shestov seems strangely different from the person who, throughout his entire subsequent life, fiercely attacked any preaching of morality. Why did Shestov change his mind on that issue? And what position exactly did he defend in Shakespeare and His Critic Brandes that he would subsequently dismiss? These are two crucial questions that are dealt with in this article, which investigates the very beginnings of Shestov’s philosophy and offers a key to understanding how the Russian philosopher began his path toward anti-rationalism and anti-moralism.

Андреа Оппо
«Кантовский» Шекспир: защита нравственности в первом малоизвестном труде Шестова

Автор статьи исходит из впечатления, что первая книга Льва Шестова «Шекспир и его критик Брандес» (1898) сокрыла в себе «секрет», который может послужить объяснением тому, почему почти на протяжении века эта книга оставалась фактически неизвестной. Защищая Шекспира от «неверного» толкования Георга Брандеса, Шестов кажется странно непохожим на человека, который на протяжении всей последующей жизни будет яростно нападать на любые моралистские проповеди. Почему Шестов изменил свое мнение по поводу этой темы? И какую конкретно точку зрения он защищал в книге «Шекспир и его критик Брандес», отвергнув ее позже? В данной статье затронуты два этих важнейших вопроса, проводится исследование самых истоков философии Шестова и предлагается ключ к пониманию того, как русский философ начал свой путь к антирационализму и антиморализму.

Leslie O’Bell
“After the Ball”: Tolstoy Revisits Childhood

The story “After the Ball” is one of Tolstoy’s shortest works, yet it is highly representative of him. It especially seems to exemplify all the qualities of the late Tolstoy, from its totally focused style to its socially charged content. The story divides into two main scenes linked by a key image, that of the formal dance. The first setting for the dance is the society ball itself with its set steps and figures executed to the strains of the mazurka, and other music. Here, in his youth, our narrator reaches what he describes as the peak experience of his life, his love for the regal Varenka. The second setting is the punishment gauntlet on the morning after the ball when a simple soldier is driven through the ranks to the sound of fife and drum, his body jerking back and forth under the blows of his assembled company as our narrator watches in shock and horror. The artistic logic of the sequence impels the reader to an irresistible conclusion: the dance orchestrated by privilege is replaced by this grotesque dance of power. So this is a story of trauma and revelations, the story of a life-changing experience.

True to Tolstoy’s practice as a writer, the message carried in the pattern of images is complemented by a philosophical frame-discussion which explicitly raises the question of what conclusions should be drawn from the tale. In this case, the philosophical questions are not posed by the authorial voice, but are generated by the group to which the story is addressed and by the narrator himself. They are some of the same questions that absorbed Tolstoy throughout much of his life. Can we know right from wrong, or does our social milieu determine our views? Wasn’t it pure chance that the narrator happened on the scene that changed his life?

My purpose in this essay is to delve into the creative history of the story, to see where it comes from and what it has to show us about Tolstoy’s development as a writer. Personal experiences and the historical reality are part of the picture, yet they were not the only factors in the genesis of “After the Ball.” Like so many literary compositions, “After the Ball” also issues from the past of the writer’s creative life, from his experiences in writing an earlier work or works. In this case, it reflects Tolstoy’s recasting of elements from one of his own primary sources, the novella Childhood written nearly half a century before. “After the Ball” recycles and reworks material from Childhood in a way which is meaningful for the older writer. This is far from simple self-repetition for lack of new material, or a convenient way to fulfill a literary commission. Rather it reveals a form of deep patterning that occurs naturally, without overt self-referentiality. Tolstoy feels impelled to respond to the mute reproach of the page of memory, but in the end we can feel the affirmation of his identity: I am still myself.

Лесли О’Белл
«После бала»: Толстой в раздумьях над «Детством»

Поздний рассказ «После бала» (1903) -- одно из самых коротких произведений Толстого, но в то же время одно из самых для него характерных. Рассказ можно разделить на две основные сцены, которые связаны ключевым образом танца. Первая реализация танца это сам бал. Вторая реализация танца—штрафной строй на утро после бала , когда простого солдата прогоняют сквозь строй под звуки флейты и барабана: танец, оркестрованный привилегией, превращается в гротескный танец власти. Рассказчик объясняет, что он пытался убедить себя на утро после случившегося, что полковник, который руководил наказанием знает что-то такое, что оправдывает его поведение, но как он ни старался, он не мог понять причины этой жестокости и в итоге оказался неспособным к военной или какой-либо иной службе. Рассказчик также объясняет, что после этого случая и его восторженная любовь к дочери полковника Вареньке угасла. Итак, это рассказ о психологической трамве и разоблачении, повествование о случае, который круто меняет привычное течение жизни.

Цель моей статьи состоит в том, чтобы исследовать историю создания рассказа, раскрыть его истоки и проследить на его примере эволюцию Толстого как писателя. Как многие литературные творения, «После бала» связан с предыдущей

Источник: http://www.aatseel.org/publications/see_journal/seej_table_of_conten/

Закрыть ... [X]

10 сентября - какой праздник церковный? Праздники 10 сентября Новые конкурсы на новый год для маленькой компании

Нарративная проза это Нарративная проза это Нарративная проза это Нарративная проза это Нарративная проза это Нарративная проза это